charanton4ik | "дело Пшибышевской" (часть 3) (Reply)

предыдущая часть

Вместо ответа Фуше медленно встает. Медленно спускается по ступеням амфитеатра – медленно, но почти не помогая себе тростью. Держится прямо. Подходит близко к возвышению для обвиняемых. Эти минуты тянутся бесконечно. Но вот он начинает говорить. Голос у него все такой же высокий, как когда-то, глуховатый, негромкий, но дикция внятная, несмотря на возраст. Практически не жестикулирует. Мимика крайне скупа, так что иногда кажется, что за него говорит кто-то другой.
ФУШЕ. Я единственный из вас ни разу не стоял (дотрагивается рукой до деревянных перильцев) за этим барьером. Но смею сказать: так часто, как я, мало кто «представал перед судом общественного мнения и истории». (Поворачивает лицо к Станиславе.) Я представляю, что вы должны испытывать. Хотя мне самому безразличны любые обвинения.
Мы должны быть врагами. Насколько я представляю вас и ваши взгляды. А между тем я выступаю как свидетель защиты. Может быть, самый последовательный.
Вы, пани Пшибышевска, сделали то, что не удавалось еще никому из ваших собратьев по литературе: вы полностью оправдали Термидор и термидорианцев.
И Робеспьер, он ведь очень проницателен – я не отказываю в этом качестве и другим – сразу же выдвинул вперед эту проблему. Только, по обыкновению, увлекся своими переживаниями и своим «я». Или просто не решился этого сказать. Вы приписали ему план, едва не осуществленный, план, который дал нам полное алиби: в вашей пьесе мы действительно должны были спасти Республику от безумной попытки воскресить ее через огонь освободительной войны.
Я не утверждаю, что у него был такой план. Не знаю, был ли вообще у него план. Тогда – я подозревал их десяток. А вы своим пером превратили подозрения в факт. Вот почему, если б Колло и Бийо дали себе труд задуматься глубже, они бы поменялись местами… Зачем мне, или Колло, или Бареру спорить о том, похожи вышли портреты или нет? Зачем уточнять, в какой день именно, где и в каком составе мы встречались? – если у нас есть главное: объективная необходимость контрудара?..
БИЙО (поражен этой мыслью, такой очевидной, что не приходила ему в голову. Хрипло). А совесть?..
ФУШЕ (без намека на иронию, взглянув на бывшего коллегу, смотрит в пустое пространство, рассеченное лучом света. Повторяет). Совесть… Да, совесть. (Вновь поворачивается к Станиславе.) Возможно, что дело не в ней. Мне, как и вам, никогда не хотелось случайных союзников, по неведению или по настроению. (С оттенком жалости, но равнодушно взглядывает на Вилата.) Мне не нужно для себя оправдание перед потомками и историей, которое всего лишь правдоподобно, но не отвечает действительности. Вы позволите, председатель, еще немного занять ваше внимание?..
ВИЛАТ (он так и сидит на деревянном помосте, прислонив голову к судейскому столу. Поднимает глаза, полные слез). Если вы хотите еще что-то такое же ужасное сказать, Фуше, то лучше не надо!
ФУШЕ (холодно, но без пренебрежения). Было бы лучше не видеть, что возможна и такая интерпретация пьесы? (Кажется, что он не считает восклицание риторическим и ожидает ответа.)
БАРЕР (опустив глаза и обеими руками держась за край стола. Механически произносит). Что вы имеете добавить?
ФУШЕ (напрасно было бы искать в его лице или интонациях сочувствия – это не для него, но тем не менее ясно, что ему видны и вполне понятны чувства других). Кто из вас может сказать, что заранее не знал, что «дело Пшибышевской» обернется делом кого-то из нас – или всех нас?.. Я не нахожу состава преступления, как сказал Бийо. Даже не то: я не имею права выносить судебное решение, не признаю сам за собой такого права. Свидетельство «за» и свидетельство «против» для меня было бы одинаково небескорыстно.
КОЛЛО (угрюмо). Так ты решил быть бескорыстным, Фуше?
БИЙО (с некоторой тревогой взглянув на обвиняемую, перебивает Колло). Пусть скажет.

…А ей казалось, что самое трудное позади. Заставить себя внимательно слушать Колло, Бийо и Вилата, пытаясь следить и следовать за ними – нет, это просто. Видеть Его отчаявшимся найти в ее пьесе правду о себе, справедливость, понимание, и удержаться, чтобы не вскочить, не броситься к Нему, сохранять ясность рассудка и наблюдать, как требует ее призвание и честность перед собой… Но, оказывается, самое трудное вот оно: непреклонная логика Фуше.

ФУШЕ (на слова Колло, с безразличием и при этом точно и обстоятельно). Вопрос, здесь не имеющий смысла. (Ко всем, но прежде всего к Пшибышевской и Робеспьеру.) Если бы все было в действительности так, как в пьесе?.. Если бы этот план существовал, если бы я догадался о нем? Думаю, и тогда бы я не одобрил его, не принял бы как выход из общего тупика, не присоединился бы. И не только потому что у нас разные цели: ваша – духовное совершенствование человека, моя – стабилизация общественной и экономической жизни страны. И не только потому… (Первый раз на его лице мелькает какое-то подобие невеселой улыбки.) Вы вправе не принимать эти мои слова в расчет, но – ваш план был бы выходом для вас и для вашей идеи, но не для народа… Меня бы наверняка не возмутила «измена Франции во имя спасения французов». Но я бы взвесил реальные возможности - риск намного превышал бы ожидаемый результат.
Спор, оправдывает цель средства или не оправдывает, ведется уже тысячелетие, но это – теоретический спор. На деле средства всегда противоречат цели. А оправдывает и средства, и цель только – результат… (Пауза.) С самого начала и цель, и средства Наполеона были явными. Но пока его сопровождали победы – они оправдывали и цели, и средства. Лишь после поражения будто спала повязка с глаз, и все наперебой заговорили о напрасно погубленных тысячах и сотнях тысяч наших солдат… Если б вдруг вымышленный план Робеспьера увенчался успехом – его измену прославили бы в веках. Если бы он провалился, и Франция была бы порабощена и уничтожена, он был бы предан проклятью… Такова практическая арифметика.
Если бы наши планы составлялись хоть на неделю дальше переворота, если бы мы сохранили за собой руководство и сумели идти революционным путем, не отступая от начальной цели и только избавившись от эксцессов, - кличка «термидорианец» была бы достойным именем. И нам забыли бы Лион – как ты думаешь, Колло?.. Судить можно результат, подсчитав баланс потерянного и приобретенного. И тут нет разницы между банковскими книгами и моральным значением книги. С таким мерилом в руках я бы и мог судить, если бы мог. (Перекладывает трость из правой руки в левую, медленно поворачивается и идет к прежнему месту.)
РОБЕСПЬЕР (слушает Фуше, все сильнее сжимая кулаки и закусив губу. Но при последних его словах не выдерживает). И ты, палач Лиона, ты смеешь еще говорить, что стремился «избавиться от эксцессов»! И каков же будет у вас с Колло «баланс потерянного и приобретенного» в этом потопленном в крови городе!
ФУШЕ (пройдя еще несколько шагов прежде чем обернуться. Издали вглядывается в Робеспьера. Отвечает ровным голосом, не меняя интонаций). Вы плохо слышали меня, Робеспьер, потому что пропустили «если бы»... Разные если бы... (Небольшая пауза.) Для меня лично этот баланс всегда был и впредь останется отрицательным. Но в ноябре 93-го для Республики он, видимо, был положительным, раз Конвент одобрял наши действия... Тогда результат оправдывал средства. Когда изменилась политическая погода - и результат превратился в свою противоположность - тот час же Конвент отрекся от нас с нашими средствами. (Выждав немного, садится.)
КОЛЛО (вскакивает с неожиданным проворством, стоит, выпрямившись во весь свой огромный рост. Но на этом его запал, видно, выдыхается, потому что он говорит мрачно, но сдержанно). Робеспьер, на каждом из нас достаточно крови. И этот ренегат (кивает на Фуше, не глядя) прав по крайней мере в том, что всю эту кровь могло бы оправдать лишь торжество, полная победа Революции – которой мы так и не увидели… Которой не достигли. А потому… Хочешь ты или нет, но до скончания веков мы все вместе будем отвечать и за Лион, и за прериаль, и за многое другое.
БАРЕР (снова положив руку на звонок). Коллеги... К чему здесь этот спор?
БИЙО. Он прав. Что это может исправить? Или хотя бы - кого предостеречь?..

Солнечный луч движется вверх по старым деревянным панелям, взбирается на карниз. Несколько минут молча провожают уходящий свет свидетели, обвиняемая и председатель. Луч тускнеет, вот наконец гаснет. Где-то очень далеко за тяжелыми пыльными шторами еще сверкает этот день догорающего лета, здесь - уже сумерки.
«Сегодня ты «за» или «против»?»
«Куда склоняются весы?»
«Сколько речей у тебя в запасе?»
Тени окутывают зал, и из каждого угла – словно шепот. Чьи-то голоса. Им надо ответить словами Фуше: эти вопросы Здесь не имеют смысла.
Надо говорить. Но для этого сначала надо…

БАРЕР, оставив председательское кресло, спускается на средину зала, между местом для обвиняемых и амфитеатром.
- Наверняка без иска Колло я бы не заметил Ваш «Термидор», Станислава Пшибышевска. Не поймите это так, что я разделяю мнение Колло о месте в литературе и прочая, я, скорей, и вовсе не задумывался над этой стороной, - но на мой век пришлось столько мемуаров, фальшивых и настоящих, столько памфлетов, столько многотомных и «кратких» «Историй…», пьес, романов… И питались они зачастую одними и теми же источниками: воспоминаниями, моими собственными и моих коллег, написанными к тому же и чаще всего по разным поводам, с сиюминутными целями и на расстоянии от событий. Сначала меня забавляла каждая новая интерпретация событий и людей, мне хорошо знакомых. А потом, как можно легко понять, я потерял к ним интерес.
Однако – странное дело… Вы писатель, и, может быть, Вы знаете об этом больше… Я чувствую, что распадаюсь на какие-то образы, похожие друг на друга и на оригинал, но собрать их в целое мне не удается, и не удается их отогнать. То же происходит с моими друзьями и недругами и событиями. То, что действительно было, растворяется в том, что измышлено и сказано вокруг этого…
Может быть, это и есть забвение?.. Твое замечание верно, Бийо, и я знаю, каково быть забытым… заживо. И у меня сам факт обращения к истории нашей вызывает чувство благодарное. Я имею в виду другое. Никогда уже никакое представление о событии не будет идентично самому событию, образы – нам самим.
Может быть, это и есть небытие?
Что выбрать: чтобы тебя забыли вовсе или чтобы тебя неправильно поняли и превратно перетолковывали?..
Кажется, я слишком отвлекся, пытаясь объяснить, что меня побудило отозваться на призыв и (обводит в пустоте контур председательского кресла) – приняться за старое. Мне хотелось увидеть… вас и самого себя через вас – настоящими… Понимаю это до конца теперь, потому что был и страх – увидеть что-то совсем другое. Или увидеть опять образы, рассыпанные в книгах по истории и романах и опять не суметь их собрать… твой вопрос страшен, Фуше: знать все и выносить боль или не знать того, что причиняет боль?..
(Снова обращается к обвиняемой.) Как бы то ни было, я должен был познакомиться с Вашим произведением, которое… могло бы стать «прецедентом». (Устало и насмешливо косится на Колло.)
Мы должны быть врагами. А между тем я не испытываю вражды ни к Вам, ни к Вашей пьесе. И при первом чтении не чувствовал вражды по отношению к себе, впрочем, как и к остальным. Или Вы как писатель умеете стать выше своей вражды как человека?.. Не суть важно, показалось мне сходство образов с оригиналами большим или меньшим, чем в других пьесах, но я не нашел искажений, намеренно или невольно продиктованных ненавистью.
Но самое удивительное для меня не это. Я не опротестовал бы и образ, созданный любовью, потому что он совсем не так искажен, как можно было бы ожидать.
В одном, пожалуй, я расхожусь с Вами глубоко… (Пауза.) Я говорю об отсутствующем свидетеле.
(Помолчав какое-то время, грустно усмехается.)
Двадцатый век говорит на своем языке, для нас не всегда до конца понятном и не всегда приятном, но глубинная суть – она верна. Удивительно, что она прошла мимо Ваших предшественников в драме, Бюхнера, например, или нашего соотечественника, Роллана… Что ж: такова, очевидно, проницательность Вашего пола – или Вашего времени.
Как свидетель и судья в одно и то же время, я высказываюсь за Вашу невиновность. Но я хочу задать вопрос… Вопросов могло бы быть много, но я себя ограничиваю главным. Самым главным… (Пауза. Как будто сомневается, даже – чем-то смущен.) Что было на последних листах Вашей рукописи, на листах, написанных по-немецки, которые навеки исчезли?.. Этого не ведает никто ни там, ни здесь. Только Вы. (Уже ко всем, но тон начала, председательский тон, он уже потерял.) Кто желает еще взять слово, коллеги?..

БАРЕР возвращается на место. В зале становится все темней. Председатель зажигает пять свечей в тяжелом чугунном канделябре и переставляет его на край стола. В общей тишине - отчетливый мерный звук маятника. Маятник раскачивается, туда-сюда, вспыхивает на его круглом диске отражение свечей. Стрелки остаются неподвижны.
ВИЛАТ (в прежней позе, тихо). Как я вас понимаю, Барер… В том, что касается забвения… небытия… И остального… (В замешательстве прислушивается к стуку маятника, поднимается и запрокидывает голову, старается рассмотреть что-то в темноте. Потом обращается к обвиняемой, взволновано.) И я хотел бы знать, что там было. И еще – зачем, зачем, все-таки я вам понадобился, зачем вы меня выбрали, почему меня?.. Я не был с ними, (ко всем) вы же знаете…(Помолчав, обращается не то к Фуше, не то к Бареру, а может, к Колло.) Спор о целях и средствах идет тысячелетие, да, только не всем посчастливилось решать эту дилемму как изящную, чисто логическую головоломку. Кому-то приходится принимать и настоящую ответственность за цель и средства… (Опять к обвиняемой.) Но еще скажите, ради бога, вы – сами – верили, что такая цель, как у Него (неопределенный, но всеми понятый жест), может оправдать такое средство, которое нашли вы? И вы – сами – верили – что оно было возможно?..
КОЛЛО (щурится на огни свечей). А я плохо понимаю тебя, Барер… Может, потому что я играл на сцене, оставаясь в жизни самим собой, а ты играл всю жизнь в жизни и в конце концов рассыпался на маски безо всякой литературы… А может, потому что мне посчастливилось уйти намного раньше… Но отсюда я вижу, что никогда в нашем деле не поставят точку, никогда полностью не оправдают, но и в самый безнадежный приговор в конце концов кем-то опротестовывается. И так бесконечно…(Заслонившись ладонью от прямого света, чтобы лучше видеть обвиняемую, говорит ей). Мне не приходила в голову интрига, которую вы мне приписали. А если бы она имела место – если бы она удалась?.. (Поворачивает голову, обводя взглядом всех и словно всех приглашая подумать.) Сен-Жюст стал бы, возможно, действовать самостоятельно, наверняка против нас, но возможно и то, что ему бы удалось найти выход, чего не удалось ни Робеспьеру, ни нам. С ним и с нами было бы покончено, но Республика и наше дело были бы действительно спасены. И что тогда бы говорили о целях, средствах и результатах?.. (В задумчивости сидит некоторое время, свесив голову на грудь. Наконец опять заговорил, на этот раз сначала – к Фуше.) Ты говоришь, что не пошел бы таким путем из-за чрезмерного риска и разницы целей, твоих и его?.. А мне казалось, что лишения и несчастья голода, войны могут человека закалить духом, но могут в конце концов и ослабить его, принизить… Военное поражение могло бы привести к прямо противоположному результату, чем тот, что ожидался. (К обвиняемой.) Вы не подумали, что так может быть?.. Ведь спекуляция, нажива на армейских поставках, коррупция – это все порождения войны? А не только героизм и намерение любой ценой отстоять свою свободу… (Качает головой, подводя итог своим размышлениям, высказанным и невысказанным.) Обновление человеческого духа не связано только с крайним напряжением сил… Оно могло бы происходить – хоть вопреки нашему нетерпению – постепенно, в таких условиях, чтобы человеку не приходилось думать лишь о выживании на краю пропасти.
Очень много мыслей. БИЙО хочется отвечать на каждую, но хочется поймать главную, соединив тем самым остальные. В раздумьи трет лоб.
- Кто из нас, - произносит наконец, - был щепетилен в средствах – со своими противниками, с теми, кого мы за таковых считали?.. (В основном к Робеспьеру.) Стоит ли удивляться, что они (подразумевая обвиняемую и тех, кто живет сейчас) не сомневаются, что мы бы оправдали почти любое средство – благой целью?.. (Станиславе.) Вас бы я спросил о другом. Почему вы показали нашу веру – выдохшейся, веру в Революцию, веру в одного из ее вождей? Где мы обнаружили свое отчаяние и безнадежность, в которой оказались?..
РОБЕСПЬЕР (он долго сидел молча и неподвижно, сняв очки и глядя куда-то в пространство сгущающихся теней… и кто знает, какие призраки витали перед его взором…). Отсутствующий свидетель… Ты имеешь в виду Сен-Жюста, так, Барер? – Нас в пьесе восемь, не хватает троих – но ты ведь говорил о нем? – Он всегда был независим и очень горд, он не тот человек, с кем можно говорить свысока! И эта его независимость всегда была мне надежной опорой. Ты говоришь, Колло, действуй он самостоятельно, он, возможно, нашел бы выход. – Но ведь он его нашел, выход, нашел – и предложил всем нам – только этот выход был для нас неприемлем! – Точнее – мы все, и каждый из нас, – и я, и ты, Колло, и ты, Барер, и ты Бийо, и Карно, и Ленде, – мы все сочли, что этот выход неприемлем для нас, неприемлем для свободного народа! – Это потом, – потом вы ославили меня диктатором! – но тогда самая мысль о диктатуре была нам всем ненавистна – и мне, наверно, более чем кому-либо! – Но что бы могли вы сказать об этом средстве теперь? – вы, увидевшие больше, вы, Бийо, Фуше, Барер? (Переводит дыхание…)
БИЙО (сам себе). И снова – диктатура… (Всем.) Тогда – мне казалось неприемлемым. И потом – тоже. Но – уже по-иному. Слишком многое, если не все, зависит от личности диктатора. От его честности, ума и воли. Только исключительное сочетание высших человеческих качеств могло бы оправдать диктатуру одного над миллионами – и принесло бы желанный результат… (Нахмурившись.) Но и результат, насколько он… (Подбирает слова.) он не окажется временным и случайным?.. Наследники Александра Великого не могли даже сохранить то, чего достиг он, не говоря о том, чтобы достичь большего… как и наследники Бонапарта… Реставрация 15-го года повергла в уныние не только нас, республиканцев, но и сторонников диктатуры: она словно перечеркнула четверть века борьбы, вычеркнула все, что было завоевано, - словно ничего и не было… (Воспоминания ему причиняют боль, голос делается еще ниже, а глаза темнеют от бессильного негодования.)
ФУШЕ (он сидит всех дальше от света, и в густой тени кажется светлым расплывчатым силуэтом). Сочетание исключительных достоинств не дает гарантии, что в один прекрасный день этот человек не перестанет видеть в диктатуре свою обязанность и не захочет власти ради власти… власти ради самого себя и для себя… (Немного живее.) Когда во имя свободы приходится ограничить свободу, это оправдано. Но и коллективная диктатура, и личная однажды вырождается. Вырождается, выполнив свою миссию и не желая добровольно уйти… Видели вы диктатора, который, взойдя на вершину и приведя туда свой народ, сам бы сказал: я ухожу, вы теперь действительно свободны?..
БАРЕР при имени Сен-Жюста только опускает веки, подтверждая, что Робеспьер понял верно, и долго-долго их не поднимает.
- Диктатура?.. - повторяет в задумчивости. Смотрит на Робеспьера. – Я думал о другом. О том, о чем мы после 10 августа не смели думать, тем более говорить... – Подавшись вперед. – И я дожил до такого дня, когда Францию возглавил король-гражданин… - Невольно вздохнув, с неискренней язвительностью. – Монархическая республика, республиканская монархия, военная диктатура или диктатура революционного правительства, - разница внешняя… Если говорить об идеалах свободы, равенства и братства… И если говорить о многочисленных способах достижения личного благополучия – тоже…
Я думал о главном конфликте Вашей пьесы, Станислава, конфликте, не зависящем от формы государственного устройства. Имеет ли он разрешение? Я не верю. Власть меняется, люди остаются теми же. Та небольшая относительно часть, исповедующая высшие идеалы, заставляет общество совершать чудеса, сделать рывок вперед, вверх; их боготворят, потом предают анафеме, потом вновь боготворят – посмертно, и вновь проклинают, в той или иной мере пользуясь плодами их трудов.
ВИЛАТ (с неподдельной тоской в голосе). Вы считаете, за полвека люди не стали лучше?
БАРЕР. Они стали умнее… то есть – осторожнее. (Переводит глаза на обвиняемую.) Может быть, они стали лучше за полтора века?
Временами ей казалось, что о ее присутствии совсем забыли, и сама она, вникая в этот странный, бесконечный разговор, забывала сама себя. Реже - чувствовала себя равноправной среди них, более близкой тому прошлому, чем своему собственному...
- Будь это так - наверное, мы бы не обращались так часто к прошлому и к людям прошлого... Люди меняются, хотя и независимо от формы государственного устройства, гражданин Барер. И приобретая много, и много теряя... Мы не лучше и не хуже совершенно - мы другие. Но и такие же...
Это первая длинная фраза, которую она произносит, и ей странно, что она почти не испытывает волнения.
КОЛЛО. В том, что прошлое кажется нам величественней и возвышенней, - в этом похожи, да… Только на счет осторожности – ты фантазируешь, Бертран. Или говоришь так потому, что сам стал осторожней.
БАРЕР (равнодушно соглашается). Хорошо, Колло: не умнее, не осторожнее, а хитрее. (Верный привычке время от времени переключаться с чего-то более серьезного на менее, испытующе поглядев на Колло). Ты хочешь еще что-то сказать, или мне кажется?
КОЛЛО (как застигнутый врасплох, искоса смотрит на обвиняемую). Показалось. (Делает вид, что ищет в портфеле какой-то документ.)
ВИЛАТ (насмешливо за ним наблюдает. Потом его улыбка исчезает в одно мгновение. Смотрит на Робеспьера). А Здесь вы иначе смотрите на… диктатуру?
РОБЕСПЬЕР (одна мысль свербит в его мозгу, с того момента как Бийо заговорил о щепетильности в выборе средств в отношении своих противников. В свое время, после 10 августа, он отказался возглавить чрезвычайный трибунал, поскольку считал себя не в праве судить тех, кто был ему не только политическими противниками, но и личными врагами; год спустя спас от трибунала 73 депутатов-жирондистов; припоминая еще некоторые эпизоды, он полагал себя способным разделять политическое и личное, соизмерять цели и средства, – но что если ему это только кажется, что, если прав этот мальчишка Вилат, и в неустанной борьбе за спасение Республики он постепенно перестал различать отдельных людей, что, если прав Бийо, и он тоже разучился отличать своих собственных противников от действительных врагов Республики, и стал неразборчив в средствах? Когда и с чего это началось? – В отчаянии от этих мыслей, он обращается к Станиславе). Скажите, это правда, то, что говорит Бийо, то, что это наши – мои – действия дали Вам основания не усомниться, что мы бы оправдали почти любое средство – благой целью?..
Пшибышевска смотрит на него молча, стиснув руки, так что пальцы побелели.
- Я не оставлю без ответа ни один вопрос… Позвольте мне придерживаться определенной последовательности. Вы даете мне слово, гражданин Председатель?..

Получив молчаливое согласие, встает за своим барьерчиком.