![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
bella-casus.livejournal.com posting in ![[community profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/community.png){kind=small}
charanton4ikЭтэншн: вы знаете, что я любительница хороших сериалов, чтоб долго и с подробностями. Поэтому, если будет явный перебор - уймите мою фантазию. Зарисовки в почти произвольном порядке, можно тасовать с целью оптимизации всея композиции. Все замечания обсуждаемы (и кое-что уже исправлено). Всем сообщникам - ГРАН МЕРСИ!
В курс дел Вилат входил очень быстро. Иначе и быть не могло, потому что ему помогали Клер, Варле, Тео, Полин, Лола и Камил, а также Орас и Морис Дюпле-младший, которому Орас спозаранок сообщил о школе как об уже состоявшемся факте.
Буквально в тот же день Вилат отправился на полевые работы. Садовые, точней. Граждане собирались на платформе, возле которой стоял аккуратный паровозик (хотя совсем не паро-возик, но Вилат другого названия еще не знал) во главе открытых разноцветных вагончиков. Первым пришел Верньо. Эжени Майяр и Мишель прибежали последними, когда вагоновожатая-машинист Мари Брюнель дала знак к отправлению. Через полчаса езды «с ветерком», почти мигом промелькнувшего за разговорами, граждане прибыли в колхозный сад. Пришла пора сбора яблок. Собирали их по сортам, бережно обертывали каждое тончайшей бумагой и укладывали в ящики из свежеструганных досок, что привезла Мари следующим рейсом, грузовым. Работали споро, деловито. Гражданки время от времени запевали какую-нибудь песенку. Многие были в совершенно санкюлотских рабочих костюмах, хотя кое-кто ограничился холщовым фартуком поверх обычной одежды, перчатками и сабо. В чем были единодушны все – так это в использовании бейсболок. Еще бы, они такие удобные, легкие и защищают от солнца. И к лицу всем без исключения.
В полдень на центральной аллее сада показалась любопытнейшая группа. Во-первых, это был серый ослик в голубой попоне, запряженный в тележку. Во-вторых, это был лохматый огромный пес каштановой масти, тоже в попоне и тоже запряженный в тележку, но поменьше. В-третьих, Бабетт старательно крутила педали велосипеда, за ней сидела мадам Дюпле, покрепче взявшись за луку седла. А четвертый был Шилликкем, и Шилликкем растрепанным вихрем налетел на Вилата, едва его не опрокинув. Гражданки Дюпле спешились, и Франсуаза стала созывать всех на полдник.
Вооружившись длинной поварской ложкой-черпаком, она наливала в бумажные стаканчики компот, такой приятно-прохладный в жаркий полдень. А Бабетт раздавала круглые румяные булочки.
- Спасибо, мадемуазель Дюпле… - Вилат запнулся, - то есть мадам Леба… то есть гражданка…
- Да можно просто Бабетт! А вы Здесь совсем недавно, правда?
- Правда. Совсем… Я когда-то… то есть тогда, знал вашего папу.
- А! Ну, так и неудивительно, что Шилликкем вас узнал. Вы его извините, он… он такой…
- Он жизнерадостный, - сказал Вилат.
- Да, - Бабетт понравилось, что Шилликкема не сочли невоспитанным. – Хотите еще булочку? А компот?.. Вы как-нибудь приходите к нам, папа будет рад!
Вилат в этом очень сомневался, но, чтоб не огорчать девушку, вежливо поблагодарил.
После перерыва работа продолжалась. Верньо настаивал, чтобы сегодня все закончить.
- После того, как он поработал у Вазари в этом средневековье, он стал такой трудолюбивый, просто шелковый! – хихикнула тихонько Эжени.
- У Вазари в средневековье?!
- Ага.
- О, это самая фантастическая история! – присоединился к разговору Мишель.
- И вовсе не самая! – возразила Эжени. - Жоржу в Индокитае еще та-ак повезло!
На обратном пути Мишель и гражданка Майяр наперебой пересказывали Вилату сюжеты, творимые произволом редакторов Vive Liberta.
Потом он прошелся по городу в компании Ораса и Мориса. Общая топография Парижа была почти прежней, только зданий было меньше, а зелени – больше. Газоны, скверы, аллеи на бульварах, клумбы, и, конечно, сад и его сердце – колоссальная оранжерея. Было ощущение простора и изобилия света, потому что дома были не такие высокие, как в прежнем Париже, самое большее в три этажа. Одни напоминали столичные особнячки, другие – советские малоэтажки, третьи – таун-хаусы, и так далее, но все это архитектурное разнообразие не производило впечатления хаоса. Напротив, каждое здание гармонично уживалось с соседними и с общим ландшафтом.
Здание Коммуны было самым современным и самым большим. В нем были какие-то технические службы, «радиорубка» (что это такое, он поставил себе целью непременно выяснить), конференц-зал, даже не один, аудитории для собраний, гостевые комнаты, компьютерный зал и библиотека - виртуальная библиотека, а обычная, как и прежде, размещалась на улице Закона/Ришелье. На Марсовом поле начиналось строительство культурно-спортивного комплекса. Нотр-Дам, Сен-Жермен л'Оксеруа, Сен-Дени тоже никуда не исчезли, а Тюильри и Пале-Рояль, очевидно, задействовали для особо торжественных случаев. Перед зданием Лувра (в котором все так же располагался музей) Вилат увидел диковинную пирамиду, привет из эпохи Франсуа Миттерана, как пояснил Орас. А Морис добавил, таинственно понизив голос: «Вечером, когда огни, особенно классно. Но еще… говорят, она может сработать как портал». Как все мальчишки, от австралийских племен до скаутов Шотландии, они, конечно, мечтали однажды рвануть к приключениям… в иное время, древнее прошлое или головокружительное будущее.
Домов было больше, чем граждан. Должно быть, они ждали своих обитателей. А пока что было из чего выбирать, и Вилат выбрал домик на Крымской улице недалеко от парка Бют-Шомон. Соседей у него не было. Эта квартирка показалась ему лучше достопамятного Павильона Флоры, поскольку в ней было светло и уютно. Из обстановки его обеспечили для начала чуднОй походной кроватью, которую надо было накачивать воздухом, вешалкой для одежды и электрочайником, а в качестве транспортного средства предоставили самокат. И он чувствовал себя комфортнее и счастливее, чем если б поселился в хоромах каких-нибудь савалетов или в самом Трианоне.
Лола зазвала-таки его в гости, вопреки некоторому сопротивлению. И Камил, действительно, встретил его с распростертыми объятиями. Все трое делились пережитым, и тут-то Вилат понял, что не все так просто и постоянно, что Лола и Камил очень часто снова и снова переходят в другие времена, и у них даже есть постоянные артефакты, например, в 1968 году.
- Что значит «артефакт»? – спросил Вилат.
- Это вымышленный человек… который бы мог быть, если бы я был там тогда.
- И что вы делаете там?
- Сражаемся за Революцию.
- И другие… например, я бы тоже мог?
Демулены переглянулись.
- Честно сказать, не знаю, - сказала Лола. – Может быть. Никто толком не знает, почему и как это случается, мы только–только научились этим управлять.
- Т-тебе нужно поговорить об этом с кем-то более знающим, - добавил Камил.
- С кем?
- Больше всех знают Роберы и Эро.
Вилат вздохнул, отложив эти вопросы до лучших времен.
Как узнал Вилат, Коммуна, ядро которой составляли «бешеные», была Исполнительным комитетом и занималась организацией всего и вся. А высшим законодательным органом был Совет республики. Если говорить совсем точно, Советом являлось общее собрание гражданок и граждан.
Техническую помощь оказывали Парижской коммуне из бывшего Советского Союза, из CCXVI года Свободы. ЦИК постоянно выходил на связь с ними, и важной (особо почетной) обязанностью каждого гражданина была помощь в работе русской библиотеки. Вилат побаивался «кураторов», но Камил заверял, что их там «очень любят, даже когда очень ругают». Этому хотелось бы верить, как и тому, что все обиды двухсотлетней давности прощены и преданы забвению, однако, заглядывая в глубину собственной души, Вилат не мог чистосердечно сказать то же самое.
Его ободрило дружелюбие Лолы, Камила и Клер. Но не все граждане были настроены столь же открыто.
Как-то Вилату выпала очередь работать в оранжерее. Он без труда отыскал главного Садовника, поздоровался и сказал, что пришел помогать. Садовник аккуратно, точным движением отрезал лишний побег розового куста, залил срез медицинским клеем и только после этого повернулся к Вилату. Несмотря на остриженные короче волосы, несмотря на синюю робу зеленстроевца Вилат узнал этого человека.
- Фукье! Здравствуйте… Я – Вилат, я был присяжным в нашем Трибунале. Вы меня узнаёте?.. Здравствуйте!
Выражение Фукье трудно передать словами. Оно было… оно было ней-траль-ным.
- Конечно, я вас узнаЮ… Вилат. – И без всякого перехода продолжил: - Так вас прислали помогать? Нужно выкопать луковицы гиацинтов, обработать и положить на сохранение до весны.
И показал, как и что делать. Вилат под его руководством повторил.
- И все надо делать аккуратно, - напутствовал Фукье.
Сам он занялся другой работой. Когда Вилат все закончил, Фукье молча проинспектировал результаты, не сделал никаких замечаний и только произнес:
- На сегодня все. До свидания.
- До свидания, - обескуражено ответил Вилат.
В этот раз разговора между ними не завязалось.
Встреча с Кутоном прошла не в пример теплее: он сразу же узнал Вилата, назвал по имени и даже обнял. А Вилат с радостью отметил, что от болезни бывшего комитетчика не осталось и следа.
Дело было в компьютерном зале, и Вилат, увидев на мониторе непонятные, но явно имеющие отношение к какой-то науке картинки, позволил себе любопытство.
- Это геологические разрезы, - охотно пояснил Кутон. Оказалось, он всерьез увлекся геологией. И… морской навигацией. Причем достиг таких успехов, что его приглашали экспертом на различные сайты и в сообщества. Разумеется, под вымышленным ником. – Кстати, ты смотришь «Клуб кинопутешественников»? а «Подводную Одиссею команды Кусто»? – узнав, что Вилат не обзавелся еще телевизором, он посоветовал это сделать как можно скорей. Ибо, утверждал Кутон, телевидение, как и интернет, могут быть как помойкой, так и великим благом и источником знаний. Все зависит от того, что ты в них ищешь. И что в них сам положишь.
Вилат не преминул последовать совету на счет телевизора, но еще прежде он обзавелся… новым «имиджем»…
Когда, немного смущаясь, он высказал свое желание «стать настоящим санкюлотом», Лолотта отправила его в Салон Нужного Настроения.
С первого взгляда ему показалось, что он угодил в музей истории костюма. Зал занимали манекены и куклы. Вуали и джинсы, античные туники и смокинги, трости, шпаги, веера, шляпы, шляпки, панамы, чепцы, римские сандалии и сапоги на платформе, украшения едва ли не бронзового века и кристаллы Сваровски – все тут было, и все переливалось, шелестело, развевалось, струилось и… на удивление уживалось друг с другом. Хозяйка салона была точь-в-точь «девушка Гибсона». Термин этот Вилат узнал уже потом, а сейчас просто залюбовался.
- Добрый день, гражданка… то есть, сударыня, я… - он представился.
Хозяйка сошла с возвышения перед трюмо и подала руку.
- Добрый день. Я Адель. Садитесь, прошу вас. Чем могу быть полезна?
Вилат объяснил, что хочет сменить свой «замшелый» восемнадцатый век на что-то более удобное и «современное». Он немножко опасался, правильно ли она его поймет. Ее собственный стиль был, безусловно, элегантен, но со-временный мужской костюм едва ли мог его сейчас удовлетворить. Кажется, Адель догадалась, потому что рассмеялась мягко.
- Это Belle Epoque. Такое у меня нынче настроение. Но вы ищете что-то… - она смотрела внимательно, будто осторожно его изучала, - что-то непринужденное (Вилат кивнул), без претензий… но сдержанное и интеллигентное (он снова кивнул). Хорошо! Тогда посмотрим послевоенные десятилетия, сначала 1920-е и 1930-е, потом – от 1950-х. - Она выложила на столик журналы и том «Истории моды». – Чашку шоколада?
- Не откажусь, - Вилат почувствовал себя свободней.
Пока они пили шоколад, Вилат разглядывал журналы, Адель кое-что комментировала.
- Я думаю, - заключила она, - костюмы, обувь, аксессуары – и интерьеры, кстати сказать, тоже! – это больше, чем просто внешний облик определенного времени. Это такой же инструмент понимания эпохи, как книги и музыка. Может, и более тонкий. Если люди знают о вещах кое-что, то вещи о людях знают и могут рассказать еще больше.
Вилат остановил выбор на 1960-х. Адель одобрила, но сразу же сказала:
- Пиджак вам не вполне подходит. Давайте заменим его на жилет или пуловер.
Она взяла чистый лист из рисовальной папки, взяла карандаш и набросала несколько эскизов: для дома, для работы, для выхода, для повседневного ношения, даже для спорта. Затем ловкими движениями компьютерной мышки «собрала» нужные модели буквально из ничего.
- Теперь будем отшивать.
- Вы и шьете?! – изумился Вилат.
- Нет. Я выбираю, придумываю, моделирую. А шить, признаюсь вам, я не умею почти совсем. Мне помогают Жан-Пьер и Гаспар. Шометт, помните его? Он ведь учился сапожному ремеслу тогда. Но у него такое тонкое чувство прекрасного, он не только ремесленник, но и хороший дизайнер.
- А Жан-Пьер – это же…
- Да-да, Бриссо. Он говорит, что портновское дело и журналистика чем-то похожи. И, может, не ошибается. Кое-какие предметы вашего гардероба мы не сможем сделать сами и закажем их на модных сайтах.
- А мое теперешнее платье?
- Ночью можно подбросить его в музей Гревен, они будут просто счастливы - предложила Адель. – Или реконструкторам. Я знакома с некоторыми.
Шометт засел кроить, Бриссо – строчить на машинке. Вязать пуловеры и жилеты заказали принцессе Елизавете.
В довершение преображения Адель выступила за цирюльника.
- Мне жаль срезать ваши локоны, они очень красивые, - вздохнула она, уже усадив его в парикмахерское кресло и укрыв пелериной.
«А так я похож на переодетую девицу», - подумал Вилат. Ох, ему и в «замшелом» восемнадцатом недоставало мужественности, что говорить про век «Ха-Ха». И снова Адель будто прочитала его мысли.
- Как раз в 60-е, - сказала она, - в моде была некоторая андрогинность… или травестийность, если на языке театра…
Она немного укоротила его волосы, орудуя ножницами то узкими, то широкими, то с мелкими зубчиками, то с волнистыми лезвиями, и получилось… Словом, получилось...
- Классно!
Это произнесла Тереза, ворвавшаяся вихрем. За ней вошел Тальен, руки его были заняты коробками.
- Привет, Адель! – тарахтела мадемуазель Кабаррюс, то есть маркиза Фонтене, то есть гражданка Тальен, то есть мадам Уврар, то есть графиня Караман, то есть… то есть просто Тереза-с-Юга. – Я принесла программы, там и стилистика, и визаж, только ты сначала деинсталлируй старую версию, обязательно… Жан, подай вон тот диск! Да нет же, с желтой обложкой!
Приветствуя их обоих, Вилат почувствовал, что вместе с «новым имиджем» обретает больше уверенности. В смысле, меньше оглядывается назад. Тереза-с-Юга была разговорчива и полна энтузиазма. Тальен был словно чем-то раздражен, но сдерживался. Вилата он узнал, не слишком удивившись его присутствию у Адель в частности и в Париже вообще.
- Ты ведь недавно Здесь? – спросил он, пока дамы обменивались новостями. – Что будешь делать?
- Попробую открыть школу, - сказал Вилат. – А ты что делаешь?
Жан-Ламбер не то не хотел отвечать на вопрос, не то не успел. Тереза увлекла его за собой, на прощание еще раз показав Вилату, что выглядит он «на все сто».
- Чем занимается Тереза? – спросил Вилат у Адели.
- Она программист и системный администратор. И еще отвечает за музыкальное оформление на всех наших праздниках.
- А Тальен?
- А он – ничем. Кроме того, что… - Адель сделала красноречивый жест; очевидно, деликатность ей не позволяла сказать «кроме того, что на побегушках у Терезы». – Наверное, он еще не нашел что-то свое.
Многие гражданки в Республике занимались рукоделием даже «на экспорт», то есть на сайты реконструкторов, музеев и прочая; старшая дочь Дюпле делала для них эскизы, помогала подбирать нитки, ткани и пряжу, но в основном она рисовала иллюстрации к детским книгам и сборникам стихов, тоже на экспорт. Иоланда мастерила открытки и альбомы (скрапбукинг на языке 216-го года). Талейран занимался переплетными работами, получая от этого, видимо, удовольствие. Людовик, бывший король, Здесь – просто гражданин Луи (за глаза которые граждане добавляли прозвище «Толстый», но звучало это добродушно и уж точно без всякой злости) составлял технические проекты и чертежи зданий, дорог и коммуникаций – он основательно подучился в УПИ. Ролан был ведущим экономистом Республики. Манон, Барнав и Барер, между поездками на прополку морковки, заготовкой сена и пересаживанием тюльпанов из теплиц на клумбы, обязаны были делать регулярный обзор книг по истории ВФР, вообще по истории и вообще книг (из поля зрения выпадали разве что книги по техническим наукам) и представляли гражданам аннотированный каталог. МР и сестрица Шарлотта ведали прачечной самообслуживания. Без Огюстена не обходился ни один ремонт, где требовались штукатурно-малярные работы. Луиза и Франсуа Робер пекли хлеб. Жорж и Луиза редко бывали в городе, потому что на ферме забот полон рот. Мишле им помогал. Филипп и Симон Дюпле оказались, после учебы, весьма толковыми механиками и электриками. Анна Теруань пыталась освоить свечное производство – хоть план ГоЭлРе в Республике был воплощен полном объеме, многие по-прежнему использовали свечи. Никола Ретиф был главным библиотекарем и архивариусом, старательная Тереза-с-Севера и педантичный Сен-Жюст были приставлены к нему помощниками. В Ливри изготавливали душистое туалетное мыло с натуральными эфирными маслами. Анриетта Леба, недавно появившаяся Здесь, помогала Франсуазе варить компот и печь булочки, помогала Максимильену и Шарлотте, помогала и Филиппу (робея, но, тем не менее, довольно ловко), помогала Бабетт шить и вязать (с меньшей охотой).
- А знаете, - как-то высказал мысль Вилат, во время политинформации они случайно оказались рядом. – Если бы создать еще свою собственную мастерскую по росписи посуды, это было бы полезно?
Анриетта ухватилась за эту слегка завуалированную подсказку обеими руками. Для начала она попросила, чтобы ей выделили посуду для первых опытов, и принялась изучать технику керамической росписи. Дальше – больше, ей захотелось улучшить состав красок и глазури, и втайне она подумывала уже, что и собственная гончарная мастерская была бы в Республике вовсе не лишней. Но это дело будущего, а пока…
Представляя Совету республики свой проект школы, Вилат волновался больше, чем… ну, уж точно больше, чем сдавая экзамены на право преподавания в коллеже Обюссона, а может, и больше, чем перед Национальным конвентом. Слушания были открытые. Присутствовали Демулены, Морис Дюпле-старший, Филипп и Бабетт, Жак Ру, Ретиф, Мишель и Эжени и еще некоторые граждане. Проект приняли хорошо, Дюпле задал несколько вопросов. Вилат перевел дыхание.
- А сколько будет учеников? – спросил он в свой черед.
Выяснилось, что, помимо Ораса и Мориса-младшего, в Париже есть девочка школьного возраста.
- Родители обучают ее сами, но тебе предстоит их убедить, что ей следует учиться в школе, - сказал Мишель.
- Кто эта девочка?
- Эвдора Ролан.
- А еще есть Мария-Терезия и Луи-Шарль, - докончил список Ретиф.
А он-то думал, самое трудное и ответственное позади!..
В оговоренный час (Жан Варле, работавший в Республике почтальоном и носившийся на своем велосипеде всюду и везде, передавал письма с быстротой телеграфа) Вилат отправился к Роланам вместе с Лолой, Камилом и мальчишками. Он изъяснялся очень вежливо. Он превозносил знания и педагогические способности гражданина и гражданки Ролан. Но, может быть, Эвдоре будет небезынтересно учиться рядом со своими сверстниками… если гражданин и гражданка Ролан окажут такую честь и доверие, к тому же они и сами могут выступить в роли учителей тех предметов, которые знают намного лучше него, Вилата… к тому же у них будет больше времени, пока Эвдора в школе, для важной работы на благо Республики… Лола, Камилл и мальчики кивали. Сама Эвдора сидела в сторонке, чинно, а может, робко, и взглядывала то на мать, то на отца, то на гостей, и вопреки благовоспитанности, предписывающей не обнародовать своих чувств, на лице ее читалось очень, очень сильное желание ходить в школу.
- Гм, - начал было Ролан, искоса посмотрев на жену. Но Вилат поднялся, за ним поднялись его спутники. Он угадал, что этих людей ни в коем случае нельзя поторапливать, и пусть они считают себя абсолютно самостоятельными и независимыми.
- Совет Республики, - завершил он свою речь, - с уважением отнесется к любому вашему решению.
На сем гости откланялись.
Для школы выделили один из многочисленных залов в здании Коммуны, Вилат и его ученики принялись собирать все необходимое для учебы. Кутон презентовал им в качестве наглядного пособия коллекцию минералов, Лавуазье прислал школьный химический набор, Тереза-с-Юга предоставила в их распоряжение один из компьютеров, Дюпле изготовил доску, а Франсуаза сшила удобные нарукавники. Пока все были этими приготовлениями заняты, никаких известий от Роланов не приходило, и Вилат решил, что так и не убедил родителей Эвдоры. Какова же была его радость, когда 22-го сентября, то есть 1-го вандемьера, в день открытия школы, возле Коммуны его ждали Морис со старшей сестрой, Орас с отцом и… Эвдора, которую привела Манон.
Что ж до Луи-Шарля и Марии-Терезии, в этом случае осада предстояла долгая.
Луи Толстый возражать, скорее всего, и не стал бы, но оплот консерватизма превосходил его троекратно: Антуанетта мысли не могла допустить, чтобы ее детей учил какой-то заштатный кюре из глухой провинции; Иоланда, в качестве гувернантки, конкуренцию в лице республиканской школы не приветствовала; принцесса Елизавета…
В один из вандемьерских дней, довольно дождливый и ветреный, прямо как в России, граждане убирали картошку. Некоторые уже ворчали, дескать, замерзли и на обед пора, а тележки все нет и нет. Наконец, показалась тележка, только на сей раз Иа вез не гражданок Дюпле.
Елизавета и Мария-Терезия приблизились. Одеты были обе так, как одевались сестры милосердия во время Первой мировой войны, разве что красного креста не хватало. «Сюр», - шепнул Мишель, глядя на эти белые фигурки на черном поле, под пасмурным небом.
Елизавета откашлялась.
- Здравствуйте, граждане… - начала она. – Мы привезли обед. Молочный кисель и бриоши…
- Если у них нет хлеба… - вздумал сострить Тео, Вилат и Адель вовремя подтолкнули его с двух сторон.
- Здравствуйте, гражданки, - за всех ответил Верньо. – Спасибо, вы очень вовремя, мы вас ждем!
МР, оказавшись ближе к тележке, помог им спуститься.
- Ух ты! – воскликнула непосредственная Эжени, заглядывая в тележку - что это за кастрюлька?!
- Это сосуд Дьюара, мадемуазель, - ответила Мария-Терезия. – Нам его дал гражданин Лавуазье, чтобы в него поместить кастрюлю, чтобы кисель не остыл. – Подходите, пожалуйста.
Бриоши разошлись на «ура», кисель тоже. Опять стал накрапывать дождь.
Вилат снял свой дождевик, какие всем выдали в Коммуне, и укрыл Марию-Терезию. Клоотс отдал свою накидку Елизавете. Они поблагодарили, кажется, очень смущенные, вежливо попрощались со всеми и уехали в город.
После этого случая Луи Толстый, случайно, должно быть, встретившись с Вилатом в Коммуне, стал его расспрашивать, какие порядки в школе, какие предметы он преподает, одинаково ли учит мальчиков и девочек (то есть девочку), и так далее, и тому подобное. Подробно ему ответив на все вопросы, Вилат, тем не менее, ничего не предлагал ни вскользь, ни намеком. Прошло еще время, и он получил письмо из голубого особняка (так парижане называли между собой резиденцию бывшей королевской семьи). В нем содержалась просьба принять Луи-Шарля и Марию-Терезию в школу, правда, с двумя условиями: что Иоланда или принцесса Елизавета будут сопровождать детей и что им не станут внушать и навязывать непочтение к религии. Вилата несколько смутило первое, однако Мишель его успокоил:
- Поверь мне, они плохо образованы и знают намного меньше тебя.
- Допустим, но как выполнить второе? Я не атеист, но рассказываю же о происхождении Земли, возникновении жизни, об эволюции?
- Ты ведь при этом не касаешься вопроса, есть ли некое верховное существо? В конце концов, пользуются же они электричеством, не особенно задумываясь, противоречат законы природы и достижения техники - Библии, или нет!
Договор был заключен, таким образом, и уже в примиди, последнюю декаду вандемьера, в классе у Вилата прибавилось сразу двое учеников.
Или трое. Когда выпадала ее очередь, Иоланда приводила детей на занятия, садилась за стол в самом дальнем ряду аудитории и читала (или вид делала). Елизавета же слушала объяснения Вилата внимательно и, как он заметил, даже что-то записывала в свою тетрадь в розовой обложке. Однажды Луи-Шарль не сумел решить задачу по геометрии, и Елизавета попросила, чтобы Вилат «пояснил и ей» правильное решение, дабы она могла проверять уроки у детей и помогать им.
- Она набожная, да, - говорил Вилат, - но вовсе не невежественная, и у нее практичный, внимательный к деталям ум.
- В вашем столь любимом Советском Союзе, - проявил осведомленность Ривароль, - были такие «рабфаки». Школы для взрослых. Не хотите ли попробовать?
- В нашем любимом Советском Союзе, - парировала Клер, - было много хорошего. И Общество знания тоже.
- Публичные лектории, например, - примирительно сказал Ретиф. – Собственно, это было не только в Советском Союзе…
- Правда, - Вилат что-то вдруг припомнил. – Пшибышевска… В общем, одна польская писательница делала доклады о современном состоянии психологии…
- Вот видишь, - поддержала Полин. – Нам стоит ввести такую практику. Каждый берет тему, которую знает лучше всего, и популярно рассказывает остальным.
Фрюктидор и за ним Вандемьер 216-го года выдались настолько теплыми, что вскружили головы каштанам, и те решили зацвести. Цветы были мелкие, но все же это были настоящие цветы, рядом с листьями, ржавыми по-осеннему. После трудового дня граждане массово выходили прогуляться на бульвары. Поминутно плавали в воздухе мужские шляпы, повсюду раздавалось «бонсуар», «привет!», «салют!», «здравствуйте». Тут можно было встретить Дом Дюпле в полном составе. Впереди шли Морис и Франсуаза, рука об руку, принаряженные и степенные. За ними – Филипп и Бабетт, разговор их не иссякал ни на минуту, они то перешептывались, то смеялись. Анриетта чуть отставала от них и, как они ни старались втянуть ее в беседу и веселье, оставалась молчалива и отстраненна. За этой троицей шагали Симон, Огюстен и Шарлотта. Молодые люди шутили. Шарлотта вышагивала прямо, поджав губы. Если б не возраст, можно было бы подумать, что это строгая наставница вывела на прогулку двух малолетних озорников. За ними, на некотором расстоянии, шли МР и Эленонора (или, как с легкой руки все той же Пшибышевской и редакторов ее называли Здесь, - Леа). Они никогда не держались за руки, даже почти не смотрели друг на друга – беседовали, глядя перед собой. Но всегда они шли шаг в шаг, как люди, постоянно находящиеся «на одной волне». Наконец, замыкали процессию Сен-Жюст и Тереза-с-Севера. Держались они не так непосредственно, как Бабетт с Филиппом, но и не так сдержанно, как Леа и МР. Тереза, кажется, не была особой робкой, но чувствовалась в ней какая-то невольная напряженность. Было ли тому причиной, что она появилась в Париже недавно? Или опасалась разочаровать друзей Антуана в качестве ЕГО избранницы? Или ее невольно смущало присутствие Анриетты?.. Что касается Мориса-младшего, то он носился на роликах от одного к другому, а Брунт и Шилликем с заливистым лаем носились за ним.
Обитатели голубого особняка тоже выходили гулять (Антуанетта – крайне редко). Луи Толстый обычно рассказывал что-нибудь поучительное Луи-Шарлю. Мария-Терезия, Елизавета и Иоланда шли рядом, но разговаривали редко.
Эвдора держалась за руки мамы и папы; до прохожих доносилась скрипучая речь и назидательные интонации Ролана и негромкий, мягкий голос Манон, вставлявший редкие реплики. Слушала их Эвдора внимательно или не очень – почему-то казалось, что она просто счастлива, всем своим существом, счастлива, что рядом родители, что вечер погожий, что вокруг веселые, задумчивые, но добрые лица.
И Вилату казалось, он понимал и Эвдору, и Мориса, и Ораса. Там, тогда, по ту сторону каждый дожил до весьма преклонных лет, как минимум в два раза дольше него самого, а настоящий рай им представлялся именно так: беззаботное детство, которого им не досталось, любящие родные, дружная семья… И, пришла ему другая уже мысль, почему не все семьи воссоединяются после? Почему вот ему не посчастливилось встретить в Елисейских полях (выражаясь образно) матушку и папу, сестричек и братцев, дядю Жоашена, которых он так любил?
А Эжени и Мишель? Вот они; как обычно, шалят, смеются, Эжени может даже запеть, не смущаясь ничего. Их соединила не жизнь там, не исследования историков и не их же ошибка, а всего только фантазия немецкого писателя, роман, «досужий вымысел», который подхватили граждане Шарантончика. Не чудо ли, очевидное-невероятное, что два эти человека, мужчина и женщина, ныне, и присно, и во веки веков неразлучны и могут быть счастливы лишь друг с другом?
Впрочем, Тереза-с-Юга и Тальен тоже неразлучны – как каторжники, скованные одной цепью. Тереза-с-Юга оживленно рассказывает о чем-то своим подругам, Адели, коммунаркам, а для Жана у нее, увы, не находится ни слов, ни проектов, ни желания делиться ими. Никто не смеется над Тальеном, некоторые даже жалеют его, но никто и не осуждает Терезу. А Жану наверняка кажется, что он – посмешище всего Парижа. Поэтому он часто так груб, язвителен и мрачен.
Многие граждане словно остаются внутренне сами по себе, несмотря на общие дела и труд. Но это тоже проявляется по-разному. Вот Анахарсис. Он открыт всем и всему – дискуссиям, новым прожектам, сотрудничеству. Неудивительно, что он находит общий язык и с Демуленами, и с Людовиком. У Бриссо все не так. Хоть он участвует в этом причудливом бытии, от проницательного наблюдателя вряд ли укроется, что его лояльность скорее вынужденная…
- Простите, пожалуйста!
Задумавшись, Вилат едва не потерял равновесие, зацепившись за поводок Мэзи.
- Это я прошу прощения, не уследил, - отвечает Кутон, и они раскланиваются.
Вилат идет дальше и нагоняет Анку.
Как ни странно, это имя-прозвище, выходящие напрочь за исторический канон, ей идет. «Анна» - это слишком серьезно, слишком строго, «Анна» - это королева. «Аннетт» - было бы чересчур куртуазно, неуместно-кокетливо.
- Добрый вечер.
Она кивает. Выражение у нее из отрешенного делается приветливым. И снова кивает.
Вилат замечает у нее в руках плеер и маленькие наушники. Кивает она и ему, и в такт музыке, которую слушает. Губы ее шевелятся – беззвучно подпевает. Берет его под руку, они идут вместе, молчат или переговариваются отрывисто, но вполне разделяют настроение друг друга. Они и правда в чем-то похожи, при всех различиях.
- Я уплываю, и время несет меня с краю на край, с берега к берегу, с отмели к отмели. Друг мой, прощай… - вполголоса поет Анка.
- Что это за песня?
- Русская песня.
- Народная?
- Из фильма, - она вынимает наушники. – Это такой советский фильм, и там поют песню… А стихи индийского поэта. Конечно, в переводе…
Небо делается темнее, фонари кажутся ярче, граждане расходятся по домам, даже неугомонная молодежь. Опустели бульвары. Наступает час, когда Фукье выводит на улицы Парижа свою машину с искусственным дождем. Вот она приближается. Мигают огоньки, журчит вода, шуршат по мостовым щетки. Ветер разносит брызги.
Фукье заметил его на обочине, выключил воду и притормозил.
- Здравствуйте, Фукье.
- Здравствуйте.
Вилат набирается решимости.
- Фукье, можно мне поработать на этой машине?
Бывший общественный обвинитель не отвечает. Чуть помедлив, подвигается на сиденьи и открывает дверцу, чтобы Вилат смог забраться. Ступенька высокая, а Вилат небольшого роста, Фукье легонько подтягивает его за руку вверх.
- Ключ, - показывает на приборную панель. Вилат неуверенно нажимает кнопку. Ничего. Второй раз – сильнее. Машина начинает движение. – Подача воды. Это нижние рожки, это средние, это верхние.
Весело журчит вода. Брызги летят в лобовое стекло.
Фукье сам нажимает еще одну кнопку, верхний рожок начинает вращаться на 360 градусов. Сонные платаны, вязы, клены и каштаны с их осенним цветеньем, словно обрадованные, встряхиваются… как Шилликкем, выскочив из Сены на берег.
Струя воды бьет то близко, то далеко. Они медленно объезжают большую клумбу на Плас де Конкор. Двигаются дальше. Вилат почти освоился: лево-право, назад-вперед, средний рожок, верхние, щетки, «дворники».
На Крымской улице безлюдно. Оно и понятно. Но он не ощущает себя Здесь одиноким. Фукье останавливает машину напротив его дома. Ясно: пора попрощаться.
- Спасибо, - говорит Вилат. И, уже спустившись на мостовую: - Как вы думаете, а все наши деревья, цветы, трава, они по какому времени живут?
- Они живут по своему времени, - отвечает бывший общественный обвинитель. – Только по своему.
Шум машины, журчание воды удаляются. Вилату совсем расхотелось спать, пусть и ждет его завтра школа, потом верстка для сайта, потом подготовка к урокам.
Он повторяет стихи и пытается напеть мелодию. Про себя. Это ведь обо всех о нас.
Ветер ли старое имя развеет?
Нет мне дороги в мой брошенный край.
Если увидеть пытаешься издали.
Не разглядишь меня,
Не разглядишь меня, друг мой,
Прощай...
Я уплываю, и время несет меня
C края на край,
C берега к берегу,
C отмели к отмели.
Друг мой, прощай.
Знаю, когда-нибудь,
С дальнего берега, с давнего прошлого
Ветер весенний ночной
Принесет тебе вздох от меня.
Ты погляди, ты погляди.
Ты погляди, не осталось ли
Что-нибудь после меня.
В полночь забвенья
На поздней окраине жизни моей.
Ты погляди без отчаянья,
Ты погляди без отчаянья.
Вспыхнет ли,
Примет ли облик безвестного образа,
Будто случайного...
Вспыхнет ли?
Примет ли облик безвестного образа,
Будто случайного?..
В курс дел Вилат входил очень быстро. Иначе и быть не могло, потому что ему помогали Клер, Варле, Тео, Полин, Лола и Камил, а также Орас и Морис Дюпле-младший, которому Орас спозаранок сообщил о школе как об уже состоявшемся факте.
Буквально в тот же день Вилат отправился на полевые работы. Садовые, точней. Граждане собирались на платформе, возле которой стоял аккуратный паровозик (хотя совсем не паро-возик, но Вилат другого названия еще не знал) во главе открытых разноцветных вагончиков. Первым пришел Верньо. Эжени Майяр и Мишель прибежали последними, когда вагоновожатая-машинист Мари Брюнель дала знак к отправлению. Через полчаса езды «с ветерком», почти мигом промелькнувшего за разговорами, граждане прибыли в колхозный сад. Пришла пора сбора яблок. Собирали их по сортам, бережно обертывали каждое тончайшей бумагой и укладывали в ящики из свежеструганных досок, что привезла Мари следующим рейсом, грузовым. Работали споро, деловито. Гражданки время от времени запевали какую-нибудь песенку. Многие были в совершенно санкюлотских рабочих костюмах, хотя кое-кто ограничился холщовым фартуком поверх обычной одежды, перчатками и сабо. В чем были единодушны все – так это в использовании бейсболок. Еще бы, они такие удобные, легкие и защищают от солнца. И к лицу всем без исключения.
В полдень на центральной аллее сада показалась любопытнейшая группа. Во-первых, это был серый ослик в голубой попоне, запряженный в тележку. Во-вторых, это был лохматый огромный пес каштановой масти, тоже в попоне и тоже запряженный в тележку, но поменьше. В-третьих, Бабетт старательно крутила педали велосипеда, за ней сидела мадам Дюпле, покрепче взявшись за луку седла. А четвертый был Шилликкем, и Шилликкем растрепанным вихрем налетел на Вилата, едва его не опрокинув. Гражданки Дюпле спешились, и Франсуаза стала созывать всех на полдник.
Вооружившись длинной поварской ложкой-черпаком, она наливала в бумажные стаканчики компот, такой приятно-прохладный в жаркий полдень. А Бабетт раздавала круглые румяные булочки.
- Спасибо, мадемуазель Дюпле… - Вилат запнулся, - то есть мадам Леба… то есть гражданка…
- Да можно просто Бабетт! А вы Здесь совсем недавно, правда?
- Правда. Совсем… Я когда-то… то есть тогда, знал вашего папу.
- А! Ну, так и неудивительно, что Шилликкем вас узнал. Вы его извините, он… он такой…
- Он жизнерадостный, - сказал Вилат.
- Да, - Бабетт понравилось, что Шилликкема не сочли невоспитанным. – Хотите еще булочку? А компот?.. Вы как-нибудь приходите к нам, папа будет рад!
Вилат в этом очень сомневался, но, чтоб не огорчать девушку, вежливо поблагодарил.
После перерыва работа продолжалась. Верньо настаивал, чтобы сегодня все закончить.
- После того, как он поработал у Вазари в этом средневековье, он стал такой трудолюбивый, просто шелковый! – хихикнула тихонько Эжени.
- У Вазари в средневековье?!
- Ага.
- О, это самая фантастическая история! – присоединился к разговору Мишель.
- И вовсе не самая! – возразила Эжени. - Жоржу в Индокитае еще та-ак повезло!
На обратном пути Мишель и гражданка Майяр наперебой пересказывали Вилату сюжеты, творимые произволом редакторов Vive Liberta.
Потом он прошелся по городу в компании Ораса и Мориса. Общая топография Парижа была почти прежней, только зданий было меньше, а зелени – больше. Газоны, скверы, аллеи на бульварах, клумбы, и, конечно, сад и его сердце – колоссальная оранжерея. Было ощущение простора и изобилия света, потому что дома были не такие высокие, как в прежнем Париже, самое большее в три этажа. Одни напоминали столичные особнячки, другие – советские малоэтажки, третьи – таун-хаусы, и так далее, но все это архитектурное разнообразие не производило впечатления хаоса. Напротив, каждое здание гармонично уживалось с соседними и с общим ландшафтом.
Здание Коммуны было самым современным и самым большим. В нем были какие-то технические службы, «радиорубка» (что это такое, он поставил себе целью непременно выяснить), конференц-зал, даже не один, аудитории для собраний, гостевые комнаты, компьютерный зал и библиотека - виртуальная библиотека, а обычная, как и прежде, размещалась на улице Закона/Ришелье. На Марсовом поле начиналось строительство культурно-спортивного комплекса. Нотр-Дам, Сен-Жермен л'Оксеруа, Сен-Дени тоже никуда не исчезли, а Тюильри и Пале-Рояль, очевидно, задействовали для особо торжественных случаев. Перед зданием Лувра (в котором все так же располагался музей) Вилат увидел диковинную пирамиду, привет из эпохи Франсуа Миттерана, как пояснил Орас. А Морис добавил, таинственно понизив голос: «Вечером, когда огни, особенно классно. Но еще… говорят, она может сработать как портал». Как все мальчишки, от австралийских племен до скаутов Шотландии, они, конечно, мечтали однажды рвануть к приключениям… в иное время, древнее прошлое или головокружительное будущее.
Домов было больше, чем граждан. Должно быть, они ждали своих обитателей. А пока что было из чего выбирать, и Вилат выбрал домик на Крымской улице недалеко от парка Бют-Шомон. Соседей у него не было. Эта квартирка показалась ему лучше достопамятного Павильона Флоры, поскольку в ней было светло и уютно. Из обстановки его обеспечили для начала чуднОй походной кроватью, которую надо было накачивать воздухом, вешалкой для одежды и электрочайником, а в качестве транспортного средства предоставили самокат. И он чувствовал себя комфортнее и счастливее, чем если б поселился в хоромах каких-нибудь савалетов или в самом Трианоне.
Лола зазвала-таки его в гости, вопреки некоторому сопротивлению. И Камил, действительно, встретил его с распростертыми объятиями. Все трое делились пережитым, и тут-то Вилат понял, что не все так просто и постоянно, что Лола и Камил очень часто снова и снова переходят в другие времена, и у них даже есть постоянные артефакты, например, в 1968 году.
- Что значит «артефакт»? – спросил Вилат.
- Это вымышленный человек… который бы мог быть, если бы я был там тогда.
- И что вы делаете там?
- Сражаемся за Революцию.
- И другие… например, я бы тоже мог?
Демулены переглянулись.
- Честно сказать, не знаю, - сказала Лола. – Может быть. Никто толком не знает, почему и как это случается, мы только–только научились этим управлять.
- Т-тебе нужно поговорить об этом с кем-то более знающим, - добавил Камил.
- С кем?
- Больше всех знают Роберы и Эро.
Вилат вздохнул, отложив эти вопросы до лучших времен.
Как узнал Вилат, Коммуна, ядро которой составляли «бешеные», была Исполнительным комитетом и занималась организацией всего и вся. А высшим законодательным органом был Совет республики. Если говорить совсем точно, Советом являлось общее собрание гражданок и граждан.
Техническую помощь оказывали Парижской коммуне из бывшего Советского Союза, из CCXVI года Свободы. ЦИК постоянно выходил на связь с ними, и важной (особо почетной) обязанностью каждого гражданина была помощь в работе русской библиотеки. Вилат побаивался «кураторов», но Камил заверял, что их там «очень любят, даже когда очень ругают». Этому хотелось бы верить, как и тому, что все обиды двухсотлетней давности прощены и преданы забвению, однако, заглядывая в глубину собственной души, Вилат не мог чистосердечно сказать то же самое.
Его ободрило дружелюбие Лолы, Камила и Клер. Но не все граждане были настроены столь же открыто.
Как-то Вилату выпала очередь работать в оранжерее. Он без труда отыскал главного Садовника, поздоровался и сказал, что пришел помогать. Садовник аккуратно, точным движением отрезал лишний побег розового куста, залил срез медицинским клеем и только после этого повернулся к Вилату. Несмотря на остриженные короче волосы, несмотря на синюю робу зеленстроевца Вилат узнал этого человека.
- Фукье! Здравствуйте… Я – Вилат, я был присяжным в нашем Трибунале. Вы меня узнаёте?.. Здравствуйте!
Выражение Фукье трудно передать словами. Оно было… оно было ней-траль-ным.
- Конечно, я вас узнаЮ… Вилат. – И без всякого перехода продолжил: - Так вас прислали помогать? Нужно выкопать луковицы гиацинтов, обработать и положить на сохранение до весны.
И показал, как и что делать. Вилат под его руководством повторил.
- И все надо делать аккуратно, - напутствовал Фукье.
Сам он занялся другой работой. Когда Вилат все закончил, Фукье молча проинспектировал результаты, не сделал никаких замечаний и только произнес:
- На сегодня все. До свидания.
- До свидания, - обескуражено ответил Вилат.
В этот раз разговора между ними не завязалось.
Встреча с Кутоном прошла не в пример теплее: он сразу же узнал Вилата, назвал по имени и даже обнял. А Вилат с радостью отметил, что от болезни бывшего комитетчика не осталось и следа.
Дело было в компьютерном зале, и Вилат, увидев на мониторе непонятные, но явно имеющие отношение к какой-то науке картинки, позволил себе любопытство.
- Это геологические разрезы, - охотно пояснил Кутон. Оказалось, он всерьез увлекся геологией. И… морской навигацией. Причем достиг таких успехов, что его приглашали экспертом на различные сайты и в сообщества. Разумеется, под вымышленным ником. – Кстати, ты смотришь «Клуб кинопутешественников»? а «Подводную Одиссею команды Кусто»? – узнав, что Вилат не обзавелся еще телевизором, он посоветовал это сделать как можно скорей. Ибо, утверждал Кутон, телевидение, как и интернет, могут быть как помойкой, так и великим благом и источником знаний. Все зависит от того, что ты в них ищешь. И что в них сам положишь.
Вилат не преминул последовать совету на счет телевизора, но еще прежде он обзавелся… новым «имиджем»…
Когда, немного смущаясь, он высказал свое желание «стать настоящим санкюлотом», Лолотта отправила его в Салон Нужного Настроения.
С первого взгляда ему показалось, что он угодил в музей истории костюма. Зал занимали манекены и куклы. Вуали и джинсы, античные туники и смокинги, трости, шпаги, веера, шляпы, шляпки, панамы, чепцы, римские сандалии и сапоги на платформе, украшения едва ли не бронзового века и кристаллы Сваровски – все тут было, и все переливалось, шелестело, развевалось, струилось и… на удивление уживалось друг с другом. Хозяйка салона была точь-в-точь «девушка Гибсона». Термин этот Вилат узнал уже потом, а сейчас просто залюбовался.
- Добрый день, гражданка… то есть, сударыня, я… - он представился.
Хозяйка сошла с возвышения перед трюмо и подала руку.
- Добрый день. Я Адель. Садитесь, прошу вас. Чем могу быть полезна?
Вилат объяснил, что хочет сменить свой «замшелый» восемнадцатый век на что-то более удобное и «современное». Он немножко опасался, правильно ли она его поймет. Ее собственный стиль был, безусловно, элегантен, но со-временный мужской костюм едва ли мог его сейчас удовлетворить. Кажется, Адель догадалась, потому что рассмеялась мягко.
- Это Belle Epoque. Такое у меня нынче настроение. Но вы ищете что-то… - она смотрела внимательно, будто осторожно его изучала, - что-то непринужденное (Вилат кивнул), без претензий… но сдержанное и интеллигентное (он снова кивнул). Хорошо! Тогда посмотрим послевоенные десятилетия, сначала 1920-е и 1930-е, потом – от 1950-х. - Она выложила на столик журналы и том «Истории моды». – Чашку шоколада?
- Не откажусь, - Вилат почувствовал себя свободней.
Пока они пили шоколад, Вилат разглядывал журналы, Адель кое-что комментировала.
- Я думаю, - заключила она, - костюмы, обувь, аксессуары – и интерьеры, кстати сказать, тоже! – это больше, чем просто внешний облик определенного времени. Это такой же инструмент понимания эпохи, как книги и музыка. Может, и более тонкий. Если люди знают о вещах кое-что, то вещи о людях знают и могут рассказать еще больше.
Вилат остановил выбор на 1960-х. Адель одобрила, но сразу же сказала:
- Пиджак вам не вполне подходит. Давайте заменим его на жилет или пуловер.
Она взяла чистый лист из рисовальной папки, взяла карандаш и набросала несколько эскизов: для дома, для работы, для выхода, для повседневного ношения, даже для спорта. Затем ловкими движениями компьютерной мышки «собрала» нужные модели буквально из ничего.
- Теперь будем отшивать.
- Вы и шьете?! – изумился Вилат.
- Нет. Я выбираю, придумываю, моделирую. А шить, признаюсь вам, я не умею почти совсем. Мне помогают Жан-Пьер и Гаспар. Шометт, помните его? Он ведь учился сапожному ремеслу тогда. Но у него такое тонкое чувство прекрасного, он не только ремесленник, но и хороший дизайнер.
- А Жан-Пьер – это же…
- Да-да, Бриссо. Он говорит, что портновское дело и журналистика чем-то похожи. И, может, не ошибается. Кое-какие предметы вашего гардероба мы не сможем сделать сами и закажем их на модных сайтах.
- А мое теперешнее платье?
- Ночью можно подбросить его в музей Гревен, они будут просто счастливы - предложила Адель. – Или реконструкторам. Я знакома с некоторыми.
Шометт засел кроить, Бриссо – строчить на машинке. Вязать пуловеры и жилеты заказали принцессе Елизавете.
В довершение преображения Адель выступила за цирюльника.
- Мне жаль срезать ваши локоны, они очень красивые, - вздохнула она, уже усадив его в парикмахерское кресло и укрыв пелериной.
«А так я похож на переодетую девицу», - подумал Вилат. Ох, ему и в «замшелом» восемнадцатом недоставало мужественности, что говорить про век «Ха-Ха». И снова Адель будто прочитала его мысли.
- Как раз в 60-е, - сказала она, - в моде была некоторая андрогинность… или травестийность, если на языке театра…
Она немного укоротила его волосы, орудуя ножницами то узкими, то широкими, то с мелкими зубчиками, то с волнистыми лезвиями, и получилось… Словом, получилось...
- Классно!
Это произнесла Тереза, ворвавшаяся вихрем. За ней вошел Тальен, руки его были заняты коробками.
- Привет, Адель! – тарахтела мадемуазель Кабаррюс, то есть маркиза Фонтене, то есть гражданка Тальен, то есть мадам Уврар, то есть графиня Караман, то есть… то есть просто Тереза-с-Юга. – Я принесла программы, там и стилистика, и визаж, только ты сначала деинсталлируй старую версию, обязательно… Жан, подай вон тот диск! Да нет же, с желтой обложкой!
Приветствуя их обоих, Вилат почувствовал, что вместе с «новым имиджем» обретает больше уверенности. В смысле, меньше оглядывается назад. Тереза-с-Юга была разговорчива и полна энтузиазма. Тальен был словно чем-то раздражен, но сдерживался. Вилата он узнал, не слишком удивившись его присутствию у Адель в частности и в Париже вообще.
- Ты ведь недавно Здесь? – спросил он, пока дамы обменивались новостями. – Что будешь делать?
- Попробую открыть школу, - сказал Вилат. – А ты что делаешь?
Жан-Ламбер не то не хотел отвечать на вопрос, не то не успел. Тереза увлекла его за собой, на прощание еще раз показав Вилату, что выглядит он «на все сто».
- Чем занимается Тереза? – спросил Вилат у Адели.
- Она программист и системный администратор. И еще отвечает за музыкальное оформление на всех наших праздниках.
- А Тальен?
- А он – ничем. Кроме того, что… - Адель сделала красноречивый жест; очевидно, деликатность ей не позволяла сказать «кроме того, что на побегушках у Терезы». – Наверное, он еще не нашел что-то свое.
Многие гражданки в Республике занимались рукоделием даже «на экспорт», то есть на сайты реконструкторов, музеев и прочая; старшая дочь Дюпле делала для них эскизы, помогала подбирать нитки, ткани и пряжу, но в основном она рисовала иллюстрации к детским книгам и сборникам стихов, тоже на экспорт. Иоланда мастерила открытки и альбомы (скрапбукинг на языке 216-го года). Талейран занимался переплетными работами, получая от этого, видимо, удовольствие. Людовик, бывший король, Здесь – просто гражданин Луи (за глаза которые граждане добавляли прозвище «Толстый», но звучало это добродушно и уж точно без всякой злости) составлял технические проекты и чертежи зданий, дорог и коммуникаций – он основательно подучился в УПИ. Ролан был ведущим экономистом Республики. Манон, Барнав и Барер, между поездками на прополку морковки, заготовкой сена и пересаживанием тюльпанов из теплиц на клумбы, обязаны были делать регулярный обзор книг по истории ВФР, вообще по истории и вообще книг (из поля зрения выпадали разве что книги по техническим наукам) и представляли гражданам аннотированный каталог. МР и сестрица Шарлотта ведали прачечной самообслуживания. Без Огюстена не обходился ни один ремонт, где требовались штукатурно-малярные работы. Луиза и Франсуа Робер пекли хлеб. Жорж и Луиза редко бывали в городе, потому что на ферме забот полон рот. Мишле им помогал. Филипп и Симон Дюпле оказались, после учебы, весьма толковыми механиками и электриками. Анна Теруань пыталась освоить свечное производство – хоть план ГоЭлРе в Республике был воплощен полном объеме, многие по-прежнему использовали свечи. Никола Ретиф был главным библиотекарем и архивариусом, старательная Тереза-с-Севера и педантичный Сен-Жюст были приставлены к нему помощниками. В Ливри изготавливали душистое туалетное мыло с натуральными эфирными маслами. Анриетта Леба, недавно появившаяся Здесь, помогала Франсуазе варить компот и печь булочки, помогала Максимильену и Шарлотте, помогала и Филиппу (робея, но, тем не менее, довольно ловко), помогала Бабетт шить и вязать (с меньшей охотой).
- А знаете, - как-то высказал мысль Вилат, во время политинформации они случайно оказались рядом. – Если бы создать еще свою собственную мастерскую по росписи посуды, это было бы полезно?
Анриетта ухватилась за эту слегка завуалированную подсказку обеими руками. Для начала она попросила, чтобы ей выделили посуду для первых опытов, и принялась изучать технику керамической росписи. Дальше – больше, ей захотелось улучшить состав красок и глазури, и втайне она подумывала уже, что и собственная гончарная мастерская была бы в Республике вовсе не лишней. Но это дело будущего, а пока…
Представляя Совету республики свой проект школы, Вилат волновался больше, чем… ну, уж точно больше, чем сдавая экзамены на право преподавания в коллеже Обюссона, а может, и больше, чем перед Национальным конвентом. Слушания были открытые. Присутствовали Демулены, Морис Дюпле-старший, Филипп и Бабетт, Жак Ру, Ретиф, Мишель и Эжени и еще некоторые граждане. Проект приняли хорошо, Дюпле задал несколько вопросов. Вилат перевел дыхание.
- А сколько будет учеников? – спросил он в свой черед.
Выяснилось, что, помимо Ораса и Мориса-младшего, в Париже есть девочка школьного возраста.
- Родители обучают ее сами, но тебе предстоит их убедить, что ей следует учиться в школе, - сказал Мишель.
- Кто эта девочка?
- Эвдора Ролан.
- А еще есть Мария-Терезия и Луи-Шарль, - докончил список Ретиф.
А он-то думал, самое трудное и ответственное позади!..
В оговоренный час (Жан Варле, работавший в Республике почтальоном и носившийся на своем велосипеде всюду и везде, передавал письма с быстротой телеграфа) Вилат отправился к Роланам вместе с Лолой, Камилом и мальчишками. Он изъяснялся очень вежливо. Он превозносил знания и педагогические способности гражданина и гражданки Ролан. Но, может быть, Эвдоре будет небезынтересно учиться рядом со своими сверстниками… если гражданин и гражданка Ролан окажут такую честь и доверие, к тому же они и сами могут выступить в роли учителей тех предметов, которые знают намного лучше него, Вилата… к тому же у них будет больше времени, пока Эвдора в школе, для важной работы на благо Республики… Лола, Камилл и мальчики кивали. Сама Эвдора сидела в сторонке, чинно, а может, робко, и взглядывала то на мать, то на отца, то на гостей, и вопреки благовоспитанности, предписывающей не обнародовать своих чувств, на лице ее читалось очень, очень сильное желание ходить в школу.
- Гм, - начал было Ролан, искоса посмотрев на жену. Но Вилат поднялся, за ним поднялись его спутники. Он угадал, что этих людей ни в коем случае нельзя поторапливать, и пусть они считают себя абсолютно самостоятельными и независимыми.
- Совет Республики, - завершил он свою речь, - с уважением отнесется к любому вашему решению.
На сем гости откланялись.
Для школы выделили один из многочисленных залов в здании Коммуны, Вилат и его ученики принялись собирать все необходимое для учебы. Кутон презентовал им в качестве наглядного пособия коллекцию минералов, Лавуазье прислал школьный химический набор, Тереза-с-Юга предоставила в их распоряжение один из компьютеров, Дюпле изготовил доску, а Франсуаза сшила удобные нарукавники. Пока все были этими приготовлениями заняты, никаких известий от Роланов не приходило, и Вилат решил, что так и не убедил родителей Эвдоры. Какова же была его радость, когда 22-го сентября, то есть 1-го вандемьера, в день открытия школы, возле Коммуны его ждали Морис со старшей сестрой, Орас с отцом и… Эвдора, которую привела Манон.
Что ж до Луи-Шарля и Марии-Терезии, в этом случае осада предстояла долгая.
Луи Толстый возражать, скорее всего, и не стал бы, но оплот консерватизма превосходил его троекратно: Антуанетта мысли не могла допустить, чтобы ее детей учил какой-то заштатный кюре из глухой провинции; Иоланда, в качестве гувернантки, конкуренцию в лице республиканской школы не приветствовала; принцесса Елизавета…
В один из вандемьерских дней, довольно дождливый и ветреный, прямо как в России, граждане убирали картошку. Некоторые уже ворчали, дескать, замерзли и на обед пора, а тележки все нет и нет. Наконец, показалась тележка, только на сей раз Иа вез не гражданок Дюпле.
Елизавета и Мария-Терезия приблизились. Одеты были обе так, как одевались сестры милосердия во время Первой мировой войны, разве что красного креста не хватало. «Сюр», - шепнул Мишель, глядя на эти белые фигурки на черном поле, под пасмурным небом.
Елизавета откашлялась.
- Здравствуйте, граждане… - начала она. – Мы привезли обед. Молочный кисель и бриоши…
- Если у них нет хлеба… - вздумал сострить Тео, Вилат и Адель вовремя подтолкнули его с двух сторон.
- Здравствуйте, гражданки, - за всех ответил Верньо. – Спасибо, вы очень вовремя, мы вас ждем!
МР, оказавшись ближе к тележке, помог им спуститься.
- Ух ты! – воскликнула непосредственная Эжени, заглядывая в тележку - что это за кастрюлька?!
- Это сосуд Дьюара, мадемуазель, - ответила Мария-Терезия. – Нам его дал гражданин Лавуазье, чтобы в него поместить кастрюлю, чтобы кисель не остыл. – Подходите, пожалуйста.
Бриоши разошлись на «ура», кисель тоже. Опять стал накрапывать дождь.
Вилат снял свой дождевик, какие всем выдали в Коммуне, и укрыл Марию-Терезию. Клоотс отдал свою накидку Елизавете. Они поблагодарили, кажется, очень смущенные, вежливо попрощались со всеми и уехали в город.
После этого случая Луи Толстый, случайно, должно быть, встретившись с Вилатом в Коммуне, стал его расспрашивать, какие порядки в школе, какие предметы он преподает, одинаково ли учит мальчиков и девочек (то есть девочку), и так далее, и тому подобное. Подробно ему ответив на все вопросы, Вилат, тем не менее, ничего не предлагал ни вскользь, ни намеком. Прошло еще время, и он получил письмо из голубого особняка (так парижане называли между собой резиденцию бывшей королевской семьи). В нем содержалась просьба принять Луи-Шарля и Марию-Терезию в школу, правда, с двумя условиями: что Иоланда или принцесса Елизавета будут сопровождать детей и что им не станут внушать и навязывать непочтение к религии. Вилата несколько смутило первое, однако Мишель его успокоил:
- Поверь мне, они плохо образованы и знают намного меньше тебя.
- Допустим, но как выполнить второе? Я не атеист, но рассказываю же о происхождении Земли, возникновении жизни, об эволюции?
- Ты ведь при этом не касаешься вопроса, есть ли некое верховное существо? В конце концов, пользуются же они электричеством, не особенно задумываясь, противоречат законы природы и достижения техники - Библии, или нет!
Договор был заключен, таким образом, и уже в примиди, последнюю декаду вандемьера, в классе у Вилата прибавилось сразу двое учеников.
Или трое. Когда выпадала ее очередь, Иоланда приводила детей на занятия, садилась за стол в самом дальнем ряду аудитории и читала (или вид делала). Елизавета же слушала объяснения Вилата внимательно и, как он заметил, даже что-то записывала в свою тетрадь в розовой обложке. Однажды Луи-Шарль не сумел решить задачу по геометрии, и Елизавета попросила, чтобы Вилат «пояснил и ей» правильное решение, дабы она могла проверять уроки у детей и помогать им.
- Она набожная, да, - говорил Вилат, - но вовсе не невежественная, и у нее практичный, внимательный к деталям ум.
- В вашем столь любимом Советском Союзе, - проявил осведомленность Ривароль, - были такие «рабфаки». Школы для взрослых. Не хотите ли попробовать?
- В нашем любимом Советском Союзе, - парировала Клер, - было много хорошего. И Общество знания тоже.
- Публичные лектории, например, - примирительно сказал Ретиф. – Собственно, это было не только в Советском Союзе…
- Правда, - Вилат что-то вдруг припомнил. – Пшибышевска… В общем, одна польская писательница делала доклады о современном состоянии психологии…
- Вот видишь, - поддержала Полин. – Нам стоит ввести такую практику. Каждый берет тему, которую знает лучше всего, и популярно рассказывает остальным.
Фрюктидор и за ним Вандемьер 216-го года выдались настолько теплыми, что вскружили головы каштанам, и те решили зацвести. Цветы были мелкие, но все же это были настоящие цветы, рядом с листьями, ржавыми по-осеннему. После трудового дня граждане массово выходили прогуляться на бульвары. Поминутно плавали в воздухе мужские шляпы, повсюду раздавалось «бонсуар», «привет!», «салют!», «здравствуйте». Тут можно было встретить Дом Дюпле в полном составе. Впереди шли Морис и Франсуаза, рука об руку, принаряженные и степенные. За ними – Филипп и Бабетт, разговор их не иссякал ни на минуту, они то перешептывались, то смеялись. Анриетта чуть отставала от них и, как они ни старались втянуть ее в беседу и веселье, оставалась молчалива и отстраненна. За этой троицей шагали Симон, Огюстен и Шарлотта. Молодые люди шутили. Шарлотта вышагивала прямо, поджав губы. Если б не возраст, можно было бы подумать, что это строгая наставница вывела на прогулку двух малолетних озорников. За ними, на некотором расстоянии, шли МР и Эленонора (или, как с легкой руки все той же Пшибышевской и редакторов ее называли Здесь, - Леа). Они никогда не держались за руки, даже почти не смотрели друг на друга – беседовали, глядя перед собой. Но всегда они шли шаг в шаг, как люди, постоянно находящиеся «на одной волне». Наконец, замыкали процессию Сен-Жюст и Тереза-с-Севера. Держались они не так непосредственно, как Бабетт с Филиппом, но и не так сдержанно, как Леа и МР. Тереза, кажется, не была особой робкой, но чувствовалась в ней какая-то невольная напряженность. Было ли тому причиной, что она появилась в Париже недавно? Или опасалась разочаровать друзей Антуана в качестве ЕГО избранницы? Или ее невольно смущало присутствие Анриетты?.. Что касается Мориса-младшего, то он носился на роликах от одного к другому, а Брунт и Шилликем с заливистым лаем носились за ним.
Обитатели голубого особняка тоже выходили гулять (Антуанетта – крайне редко). Луи Толстый обычно рассказывал что-нибудь поучительное Луи-Шарлю. Мария-Терезия, Елизавета и Иоланда шли рядом, но разговаривали редко.
Эвдора держалась за руки мамы и папы; до прохожих доносилась скрипучая речь и назидательные интонации Ролана и негромкий, мягкий голос Манон, вставлявший редкие реплики. Слушала их Эвдора внимательно или не очень – почему-то казалось, что она просто счастлива, всем своим существом, счастлива, что рядом родители, что вечер погожий, что вокруг веселые, задумчивые, но добрые лица.
И Вилату казалось, он понимал и Эвдору, и Мориса, и Ораса. Там, тогда, по ту сторону каждый дожил до весьма преклонных лет, как минимум в два раза дольше него самого, а настоящий рай им представлялся именно так: беззаботное детство, которого им не досталось, любящие родные, дружная семья… И, пришла ему другая уже мысль, почему не все семьи воссоединяются после? Почему вот ему не посчастливилось встретить в Елисейских полях (выражаясь образно) матушку и папу, сестричек и братцев, дядю Жоашена, которых он так любил?
А Эжени и Мишель? Вот они; как обычно, шалят, смеются, Эжени может даже запеть, не смущаясь ничего. Их соединила не жизнь там, не исследования историков и не их же ошибка, а всего только фантазия немецкого писателя, роман, «досужий вымысел», который подхватили граждане Шарантончика. Не чудо ли, очевидное-невероятное, что два эти человека, мужчина и женщина, ныне, и присно, и во веки веков неразлучны и могут быть счастливы лишь друг с другом?
Впрочем, Тереза-с-Юга и Тальен тоже неразлучны – как каторжники, скованные одной цепью. Тереза-с-Юга оживленно рассказывает о чем-то своим подругам, Адели, коммунаркам, а для Жана у нее, увы, не находится ни слов, ни проектов, ни желания делиться ими. Никто не смеется над Тальеном, некоторые даже жалеют его, но никто и не осуждает Терезу. А Жану наверняка кажется, что он – посмешище всего Парижа. Поэтому он часто так груб, язвителен и мрачен.
Многие граждане словно остаются внутренне сами по себе, несмотря на общие дела и труд. Но это тоже проявляется по-разному. Вот Анахарсис. Он открыт всем и всему – дискуссиям, новым прожектам, сотрудничеству. Неудивительно, что он находит общий язык и с Демуленами, и с Людовиком. У Бриссо все не так. Хоть он участвует в этом причудливом бытии, от проницательного наблюдателя вряд ли укроется, что его лояльность скорее вынужденная…
- Простите, пожалуйста!
Задумавшись, Вилат едва не потерял равновесие, зацепившись за поводок Мэзи.
- Это я прошу прощения, не уследил, - отвечает Кутон, и они раскланиваются.
Вилат идет дальше и нагоняет Анку.
Как ни странно, это имя-прозвище, выходящие напрочь за исторический канон, ей идет. «Анна» - это слишком серьезно, слишком строго, «Анна» - это королева. «Аннетт» - было бы чересчур куртуазно, неуместно-кокетливо.
- Добрый вечер.
Она кивает. Выражение у нее из отрешенного делается приветливым. И снова кивает.
Вилат замечает у нее в руках плеер и маленькие наушники. Кивает она и ему, и в такт музыке, которую слушает. Губы ее шевелятся – беззвучно подпевает. Берет его под руку, они идут вместе, молчат или переговариваются отрывисто, но вполне разделяют настроение друг друга. Они и правда в чем-то похожи, при всех различиях.
- Я уплываю, и время несет меня с краю на край, с берега к берегу, с отмели к отмели. Друг мой, прощай… - вполголоса поет Анка.
- Что это за песня?
- Русская песня.
- Народная?
- Из фильма, - она вынимает наушники. – Это такой советский фильм, и там поют песню… А стихи индийского поэта. Конечно, в переводе…
Небо делается темнее, фонари кажутся ярче, граждане расходятся по домам, даже неугомонная молодежь. Опустели бульвары. Наступает час, когда Фукье выводит на улицы Парижа свою машину с искусственным дождем. Вот она приближается. Мигают огоньки, журчит вода, шуршат по мостовым щетки. Ветер разносит брызги.
Фукье заметил его на обочине, выключил воду и притормозил.
- Здравствуйте, Фукье.
- Здравствуйте.
Вилат набирается решимости.
- Фукье, можно мне поработать на этой машине?
Бывший общественный обвинитель не отвечает. Чуть помедлив, подвигается на сиденьи и открывает дверцу, чтобы Вилат смог забраться. Ступенька высокая, а Вилат небольшого роста, Фукье легонько подтягивает его за руку вверх.
- Ключ, - показывает на приборную панель. Вилат неуверенно нажимает кнопку. Ничего. Второй раз – сильнее. Машина начинает движение. – Подача воды. Это нижние рожки, это средние, это верхние.
Весело журчит вода. Брызги летят в лобовое стекло.
Фукье сам нажимает еще одну кнопку, верхний рожок начинает вращаться на 360 градусов. Сонные платаны, вязы, клены и каштаны с их осенним цветеньем, словно обрадованные, встряхиваются… как Шилликкем, выскочив из Сены на берег.
Струя воды бьет то близко, то далеко. Они медленно объезжают большую клумбу на Плас де Конкор. Двигаются дальше. Вилат почти освоился: лево-право, назад-вперед, средний рожок, верхние, щетки, «дворники».
На Крымской улице безлюдно. Оно и понятно. Но он не ощущает себя Здесь одиноким. Фукье останавливает машину напротив его дома. Ясно: пора попрощаться.
- Спасибо, - говорит Вилат. И, уже спустившись на мостовую: - Как вы думаете, а все наши деревья, цветы, трава, они по какому времени живут?
- Они живут по своему времени, - отвечает бывший общественный обвинитель. – Только по своему.
Шум машины, журчание воды удаляются. Вилату совсем расхотелось спать, пусть и ждет его завтра школа, потом верстка для сайта, потом подготовка к урокам.
Он повторяет стихи и пытается напеть мелодию. Про себя. Это ведь обо всех о нас.
Ветер ли старое имя развеет?
Нет мне дороги в мой брошенный край.
Если увидеть пытаешься издали.
Не разглядишь меня,
Не разглядишь меня, друг мой,
Прощай...
Я уплываю, и время несет меня
C края на край,
C берега к берегу,
C отмели к отмели.
Друг мой, прощай.
Знаю, когда-нибудь,
С дальнего берега, с давнего прошлого
Ветер весенний ночной
Принесет тебе вздох от меня.
Ты погляди, ты погляди.
Ты погляди, не осталось ли
Что-нибудь после меня.
В полночь забвенья
На поздней окраине жизни моей.
Ты погляди без отчаянья,
Ты погляди без отчаянья.
Вспыхнет ли,
Примет ли облик безвестного образа,
Будто случайного...
Вспыхнет ли?
Примет ли облик безвестного образа,
Будто случайного?..
![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}