charanton4ik | Париж - Цюрих - Париж, 1793 год (Reply)

В поисках собственного социального предназначения и духовной самореализации Мари-Жан Эро де Сешель не только Бюффона посещал, но и спрашивал совета (?) у Иоганна Каспара Лафатера ("основоположника криминальной антропологии", как теперь пишут; в XVIII веке его опыты называли "физиогномикой", а по-нашему, гражданин работал на стыке между психологией и философией).
Опираясь на давнее, дореволюционное знакомство, Эро посылает Лафатеру экземпляр Конституции Французской республики, одним из составителей коей является. Лафатер же использует ответ как возможность... Впрочем, читайте, товарищи коллеги и коллеги-товарищи, всё высказано предельно ясно.
Текст приведен по: Ландауэр Г. Письма о французской революции / Перевод с нем. с предисловием проф. И.Бороздина. М.: «Прометей». 1925. В 2-х тт. Обозначены * примечания издателя, § - наши примечания (мы ж молчать не станем, верно?)

ЭРО де СЕШЕЛЬ^* - ЛАФАТЕРУ
Париж, 30 августа 1793 г. –
II год Французской Республики
Уже целую вечность собираюсь написать Вам снова и заверить Вас в неизменной дружбе. Общественные дела отнимают у меня все время. Я ограничивался тем, что хранил в сердце все, что я хотел бы Вам так охотно сказать, и я жду того времени, когда я, возвратившись снова к самому себе, сумею, наконец, возобновить общение с друзьями и посвятить себя только им.
Представляется случай, которым я жадно пользуюсь. На одного из наших политических агентов^§, которого я хорошо знаю и очень люблю, возложена миссия в Швейцарии Комитетом общественного спасения, членом которого я состою, и даже имею право сказать, что я являюсь одним из самых рьяных зачинщиков предложения. Благоволите принять его с отличающим Вас человеколюбивым красноречием.
Мы желаем навеки вечные стать друзьями Швейцарии, добродетели, нравы которой почитаем. Пусть и швейцарцы станут друзьями Французской Республики, которая всегда будет склонна принимать во внимание ее интересы. Покажем всей Европе пример великого братства, которое должно соединить свободные нации, созданные для взаимного уважения. Вот чего мы требуем во имя философии и гуманности. Все говорит за гармонию наших душ.^§§
Пока что я прошу Вас, милый Лафатер, принять до лучшего издания экземпляр французской Конституции, имеющийся у меня под рукой: я являюсь докладчиком о сем предмете, и провозгласил ее 10 августа сего года. Разъяснение в ней прав человека являются полностью моим трудом. Конституцию редактировали совместно со мною двое моих коллег (Кутон и Сен-Жюст). Большая часть ее моя. Доверяю эти подробности, безынтересные для других, Вашей дружбе и доброте.
Смею ли я просить вас напомнить обо мне почтенным гражданам Цюриха, которые удостоили меня своим благоволением, Вашему брату, Мейстеру, Бахофену, Орелли, Гирцель, Эшеру, пастору Фейту, Гейдегеру и т.д., и т.д.
Вы обещали мне свой портрет, разрешите настойчиво Вам напомнить об этом. Опубликованы ли Ваши новые работы?
Нежная дружба, милый Лафатер, которую я Вам посвящаю, основанная на глубоком уважении и на любви к Вашей славе, исчезнет только в моей могиле.
Счастье, братство, свобода.
Эро

- - -

ЛАФАТЕР - ЭРО де СЕШЕЛЮ^**
21 октября 1793 г.
Мой милый Эро!
Дайте мне Ваше красноречие! Одолжите мне Ваш ум, чтобы выразить Вам имеющееся у меня стремление чистосердечно говорить с Вами о делах Франции; представьте мне также время, чтобы с одной стороны дать вам почувствовать, как сильно я желаю вашей свободы, а с другой, наоборот, как я убежден в том, что ваши средства неумны, насильственны, абсурдны и бесчеловечны.
Дозвольте мне говорить чистосердечно: мне думается, вы похожи на тех фарисеев в Евангелии, которые возлагают на плечи людей тяжелые нестерпимые ноши, а сами не хотят коснуться их и кончиками пальцев; на тех лицемеров во времена Господа нашего, которые видели в глазах братьев своих щепку и не видели бревна в своем собственном. Вы тираните людей в тысячу раз больше, чем все ваши тираны, на трофеях которых вы поднимаетесь с криком: «Прощай, тирания! Поднимайся, деспотизм!»
С тех пор как вы умертвили вашего доброго короля, неслыханно и деспотично; с тех пор как вы нарушили неприкосновенность, которую вы ему гарантировали; с тех пор как вы предрешили его осуждение; с тех пор как вы действуете во вкусе лиссабонской инквизиции; с тех пор как вы с кинжалом в руке принуждали к свободе; с тех пор как на месте разрушенной Бастилии поставили вы подвижную машину для обезглавления; с тех пор как вы запрещаете говорить или писать о том, что разрешалось говорить и писать при самых деспотических королях, - с тех пор я трепещу, когда я слышу, что вы говорите о свободе.
Монархия или республика - это мне безразлично, но свобода! Однако ни выкрики, ни базарная болтовня, ни речи не дадут Франции эту свободу. - Разрешите мне быть откровенным и относительно Ваших (не касаясь красноречия) жалких речей: где свобода, где гарантия чести, собственности, жизни? - О, мой милый, Вы, раньше такой кроткий, такой справедливый, такой достойный уважения, возможно ли, что Вы не чувствуете фальши в речах ваших трубачей свободы, которые только и делают, что натравливают жесточайшую наглость на свободу?!
Я рискую стать невыносимым в Ваших глазах, и я желаю себе этого, но помяните мои слова, участь ваша будет ужасна, потому что вы глумитесь над правами человека, повсюду выставляемыми вами напоказ.
Человечество отомстит за ваше лицемерное человеколюбие.
Со времен Нимврода до Марата мир никогда не был под игом такой бесчеловечности.
Мне жаль Вас, любезный Эро, мудрый и ученый друг; Ваше сердце в плену дивной и лестной мечты.
Я восхищаюсь Вашим гением, я люблю Ваше сердце, я сожалею о том заблуждении, в котором Вы пребываете; во имя человечества я прошу Вас - «станьте человечней и заставляйте ваших братьев быть вашими рабами под маркой свободы!»
Не считайте меня настолько слабым, что я выступлю на защиту партии принцев и французских роялистов; отнюдь нет. Я скажу только ясную, простую и убийственную вещь. Все ваши короли и все короли земли, вместе взятые, не являли никогда примеров такого отвратительного деспотизма, как вы в течение этих трех лет. Вы издеваетесь над нами, над вселенной и над грядущими веками.
Я не касаюсь даже грубого бесчеловечия одичавшей черни. Я говорю об общественных актах, о декретах Национального конвента, о жестокостях со стороны величайших, как их называют, анти-деспотов.
Во имя человечества заклинаю вас на коленях: не издевайтесь над вселенной и грядущими веками! Не произносите никогда слова «свобода», если вы применяете невыносимый деспотизм.
О, деспотизм! Теперь я вижу, что ты неотделим от судьбы людей; вижу, что ты принимаешь всевозможные формы и всесвятые названия для ослепления народов. О, свобода, слово столь же священное, как и слово «религия», тобой злоупотребляют так же, как и ею. Священников, желавших силой привести людей к блаженству, осуждают на погибель. И как не осудить тигров, которые говорят только о свободе и при помощи машины для обезглавления насилуют не своих подданных, а своих граждан, равных себе: о, французское равенство, ты в десять раз безобразнее царившего до этого неравенства.
Мой голос - это ничто; пусть будет ничем голос бесстрастной вселенной. Ваш разум, ваша человечность - вот к чему я апеллирую. Боже мой! Неужели вы пали так низко, что из одной части народа вы можете сделать только рабов, а из другой - только палачей?
Как раз в эту минуту ко мне пришли сказать, что в Страсбурге никто не имеет права запечатать письма до предварительного прочтения его в муниципалитете, где и запечатываются все письма.
Не знаю, правда ли это; не верится этому; но если невозможное стало бы возможным, и если бы эта невероятнейшая вещь оказалась бы правдой, то я должен был бы покраснеть не только как современник таких чудовищ свободы - я должен был бы покраснеть за то, что я человек.
О, мой милый Эро! Для чего дала Вам природа человечность, красноречие, гений, если не для того, чтобы Вы противодействовали тирании, примеры которой не найти в истории деспотических времен.
Мы оба преследуем одну и ту же цель: эта цель - свобода для нам подобных; но средства - о, как отличаются мои средства от Ваших! Вы хотите разрушить деспотизм с помощью деспотизма же и через тиранию дойти до свободы. Я дохожу до этой свободы, по крайней мере. В моем маленьком кругу, в моем церковном приходе и в своем доме, исключительно через разум, который ничего не приказывает, и постоянное приношение в жертву всего того, что называют авторитетом.
Слишком поздно, я чувствую это, и голос мой слишком слаб. Но quod scripsi, scripsi.^***
Вы искромсаете себе все внутренности; вы спешите дать в руки деспотам видимый предлог для подавления свободы, которую, с одной стороны, можно даже считать исключительно жесточайшим деспотизмом, а с другой - ужаснейшим рабством! - Вы назовете меня аристократом, и тогда я - ничто. Я стал слишком большим ничтожеством, а Вы стали слишком великим, чтобы я мог требовать, чтобы бедная строка, написанная моей рукой, могла бы иметь хоть какое-нибудь влияние на Ваш разум или на Ваше сердце. Но через шесть месяцев, через год, взгляните в минуту забвения на этот маленький клочок бумаги, и скажите мне тогда, если сумеете: «Ты был неправ». Скажите тогда так: «Деспотизм во имя свободы - мать свободы, и тирания во имя равенства - самое мудрое и человечное средство вернуть людей к использованию своих естественных прав». Этого (я слишком хорошо предвижу) Вы не сумеете мне сказать, и Вы мне не скажете этого. - Быть может, Вы порвете это письмо и уничтожите портрет его автора, который Вы пожелали.^****

- - -
^* Эро де Сешель род. в 1760 г. [ошибка Ландауэра - в 1759]: адвокат с блестящей карьерой, друг Дантона [весьма спорное утверждение]; дружил с Лафатером с 1783 г. Настоящее письмо имеет целью рекомендовать Обрие, который тщетно старался содействовать союзу Французской Республики с Швейцарией. [Подробности политики в Швейцарии можно найти в отчетах Эро и Симона из Мон-Блана и в статье А.Л.Нарочницкого.]

^** Несмотря на двукратное обнародование этого выдающегося письма, оно до сих пор не получило достаточной оценки ни в истории развития германского духа, ни в истории Французской революции. Оно дышит такой огромной силой и так основательно стоит на почве свободы и основных целей первоначальной революции, что оно решительным образом подействовало на Эро и его друзей, Дантона, Камилла Демулена, Лакруа, Фабра д'Эглантина и им присных, на людей, заслуживших почетное имя «indulgents» («снисходительных»), и мнение коих выражал Камилл Демулен, начиная с 3-го номера своего «Vieux Cordelier» (15 декабря 1793 г.). Вероятно, Эро де Сешель никогда не ответил на это боевое письмо; несомненно то, что он 5 апреля 1793 г. [редакционная опечатка или ошибка Ландауэра: 1794 г.] был казнен с Дантоном и другими друзьями за те же убеждения, которые Лафатер в октябре 1793 г. защищает против него и его направления.
Сначала д-р Густав Адольф Мюллер опубликовал («Из «бумажника» Лафатера», Мюнхен, 1797 г.) написанное на немецком языке письмо рукой секретаря Лафатера с некоторыми собственноручными поправками Лафатера; несколькими месяцами позже в Новогоднем листке на 1798 г. Финзлер привел французский текст в том виде, в каком его получил Эро. Предположение обоих издателей, что немецкий текст представляет собой первый набросок Лафатера, неправильно: точное сравнение скорее показывает с определенностью, что он в некоторых местах представляет собой неправильный перевод с французского, вплоть до извращения смысла. В общем же, с другой стороны, это хороший, иногда прекрасный и совсем лафатеровский немецкий язык, который, судя по определенным метким оборотам речи, может иметь его автором. Здесь передается, таким образом, опубликованный д-ром Мюллером немецкий текст, в котором, однако, не вызывающие сомнения неправильные места исправлены по представленному Финзлером французскому оригиналу. Отдельные указания этих уклонений не делаются.

^*** «То, что я написал, я написал», - ответ Пилата. (лат.)

^**** Портрет был приложен к письму. Вместо союза с Швейцарией дело скоро дошло до войны. Лафатер сам вмешался с присущим ему свободолюбием и смелой независимостью в своем «Слове свободного швейцарца великой нации», в конце которого он поставил дату: «Цюрих, год первый швейцарского рабства, 10 мая 1798 г.»
Следует так понимать, что адресат не уничтожил письмо, раз оно было найдено и опубликовано Финзлером, - деталь показательная, если задуматься. - Ред.VL.

^§ Согласно г-ну Ролану Дюма (его экскурс в историю франц.дипломатии мы когда-нибудь опубликуем), постановлением от 24 сентября 1793 г. во время войны и до принятия новой конституции при иностранных державах не должно быть ни полномочных представителей, ни послов. Комитет Общественного Спасения и Временный исполнительный совет пользовался услугами агентов, секретарей миссий и поверенных в делах. В том же тексте пересматривался список дипломатических сотрудников, которые все были реформирвоаны или отозваны, за исключением двух «свободных народов»: американцев и швейцарцев. - Ред.VL.

^§§ См. примечания и наши комментарии к «Конституционным основам Республики рода человеческого» Анахарсиса Клоотса и к статье А.Л.Нарочницкого. - Ред.VL.

p.s. Лафатер, конечно, гуманист и пацифист, однако он со своим пацифизмом и гуманизмом не с дивана выступал, а вышел к бонапартовской солдатне проповедовать. Там и остался навеки (((