charanton4ik | из записок гувернантки

…Был пасмурный день в средине октября. Накануне шел дождь; карета тащилась по раскисшей дороге медленно, так медленно… Озябнув, я заворачивалась в плащ и пыталась дремать. По обе стороны тянутся сжатые поля, красные виноградники…

Должно быть, я все же уснула, а разбудили меня толчки кареты, теперь резкие – мы ехали по мощенной дороге. Опустив стекло и высунув голову, так что ветер едва не унес мою шляпу, я увидела замок. Настоящий старинный замок, окруженный высокими стенами. Но внутри он оказался более приветливым. Вдоль аллеи, ведущей к дому, были насажены каштаны и клены, сейчас они, наверное, поднялись еще выше, - и газоны были устланы бурыми листьями, хрупкими от первых заморозков. Лакей шел впереди с моим саквояжем, показывая дорогу. Я успела заметить несколько работников в парке и у конюшен…
На крыльце нас встретила экономка. «Приехала мадмуазель Ф.» - доложил лакей. Окинув меня внимательным взглядом с ног до головы - наверное, от ее взгляда не укрылись даже мелкие брызги грязи на подоле моего платья, – экономка поздоровалась вежливо и бесстрастно. Она повела меня в приготовленную комнату. Госпожа будет ждать меня в кабинете в шесть часов, и чтобы я не забыла к выходу переодеться. <…>
… Я спустилась вслед за ним по лестнице и наконец очутилась в кабинете. Правильно сказать, в библиотеке, громадной и роскошной. В креслах сидела сама m-me С. и ее родственник. Но это я узнала уже потом. «Здравствуйте, мадмуазель» - m-me С. указала мне место напротив. <…> У нее были безупречные манеры. До того безупречные, что мои чувства были возмущены, хоть сама я не объясню, чем. Я хотела признания, чтобы во мне ценили мои знания, добродетели, мое желание трудиться и всецело посвятить себя своим обязанностям… В тот вечер я сделала длинную запись в своем дневнике, и характеристика, которую я дала m-me С., была довольно сурова. Что значит молодость и поспешные суждения! В дальнейшем я заметно изменила свое отношение к ней… <…> Другую даму, молодую, я заметила не сразу. Она сидела в некотором отдалении, молчала, но ловила каждое слово. <…> Маркиз возвратил мои рекомендательные письма. M-me С. сказала: «Cегодня вы можете располагать собою. Рози покажет вам дом. Завтра вы приступите к своим обязанностям». Я поняла, что разговор на сегодня окончен, и поклонилась. В эту минуту тяжелая дубовая дверь поддалась чьим-то настойчивым усилиям, и в комнату проскользнул мальчик лет семи, за ним, с виноватым видом, вошел камердинер. Мой ученик показался мне младше своих лет, его можно было счесть за переодетую девочку. <…> Горячо разделяя идеи великого Жан-Жака и восхищаясь его глубоким знанием человеческого сердца, я предугадывала в моем воспитаннике, за ангельской внешностью и хрупкостью, подвижный и, может быть, упрямый характер, и то поведение, когда ребенок старается казаться перед взрослыми более ребенком, более простодушным и наивным, чем он уже есть на самом деле. Конечно, он хитрил, он прекрасно знал, что нельзя врываться в кабинет, но ему не терпелось увидеть новую гувернантку, а предлог он тут же нашел. <…> Мальчик потупил глаза, выслушивая отповедь m-me С., но уголки губ подрагивали, словно от смеха. Он украдкой бросил взгляд на мать, потом на меня…
<…> Первая неделя прошла довольно спокойно. На третий или четвертый день наших занятий m-me С. пригласила меня для беседы. Она сказала, что Мари-Жана определят в коллеж, по всей видимости, следующей осенью, когда он немного подрастет и окрепнет, и спросила меня, каковы мои первые наблюдения о его знаниях и характере. Я отвечала с осмотрительностью. «Не сочтите мои слова за сомнение в ваших познаниях, - продолжала m-me С., - Мари-Жан слишком любит похвалы и ласки, расточаемые ему, и не выносит сурового обращения, поэтому следует держаться с ним ровного, спокойного тона, не преувеличивая его успехов, дабы не развивать в нем тщеславие, но и не применять к нему без крайней надобности наказаний. Мы желали бы привить ему с ранних лет чувство долга; ему следует разъяснять его обязанности.»
<…> В своем ученике я нашла хорошие способности, находчивость и быструю память, однако у него совершенно не сложилось привычки к систематическому, кропотливому труду; так что если бы его теперь отправили в коллеж, тамошний режим и правила были бы для него тягчайшей обязанностью. Когда я ставила перед ним предметы, составляя композицию, и просила их зарисовать, он набрасывал несколько верных линий, несколько штрихов, вслед за тем интерес его к рисунку остывал. Решая задачу, он тут же рассказывал мне порядок действий, которые должно произвести, после чего откладывал карандаш, отвлекаясь на что-то другое. Я заметила, что он всячески изыскивает предлоги, чтобы уклоняться от занятий, и обнаруживал поистине изобретательный ум. Считая нужным проявлять известную строгость, я не поддавалась на эти хитрости, однако решила пока держаться более увлекательной, нежели серьезной методы и чаще сменять предметы. С девяти до одиннадцати по получасу мы занимались поочередно грамматикой, арифметикой, греческим, историей и натуральной историей. Потом Мари-Жан некоторое время проводил у m-me С., а потом с ним занимался законом божьим и латынью аббат В-ского монастыря. M-me С. и ее невестка отправлялись к повечерней службе, иногда в сопровождении маркиза. Я никогда не пренебрегала религиозными обязанностями, однако делала это по велению сердца, здесь же мне приходилось посещать церковь ежедневно, а по воскресеньям и праздникам еще и обедню. Признаюсь, я испытывала не меньшую усталость, чем мой маленький ученик, и томительную эту обязанность скрашивал только чудесный орган церкви Сен-Жак.
В обычные дни наши занятия возобновлялись с пяти до семи пополудни, когда я давала Мари-Жану уроки рисования, географии или декламации, или же мы читали по очереди вслух книги духовного и поучительного содержания, реже – истории о путешествиях и открытиях. Я старалась привить ему терпение и трудолюбие, полагая в нем, и не без основания, беспечность и избалованность. Два происшествия случайно открыли мне глаза.
Вечер выдался пасмурный и холодный, но Мари-Жан, усевшись поближе к окну, все посматривал в сад и рассеянно переплетал бахрому портьеры. Я резко прервала чтение и захлопнула книгу. Мари-Жан повернул голову и посмотрел с любопытством. «Повтори, о чем я сейчас читала», - сказала я; должно быть, против воли в моем голосе прозвучало раздражение, но его это не испугало, а словно позабавило, и он тут же почти в точности пересказал последнюю страницу. «Право, мне кажется, ты невнимателен», - заметила я. И тут Мари-Жан, будто он, а не я, начинал терять терпение, сделал досадливый жест и ответил: «Ах, м-ль! Я это все давно знаю!..»
Возникла невольная пауза. «Тебя учила этому m-me С.?.. Господин Мерси (аббат)?.. (снова нет) Твоя матушка?..» Мари-Жан замкнулся, и долго я не могла добиться от него ответа; наконец, он сознался, что читает книги из библиотеки. «Но шкапы закрываются на замок, а ключи есть только у m-me С.?» – возразила я. Мари-Жан упорствовал, однако постепенно я узнала всю историю. Один из мастеров, бывавших в замке, некий Жиль, изготовил копию ключа, который мальчик взял ненадолго; за это Мари-Жан носил детям Жиля сладости, припрятанные с обеда. Мне следовало отнестись к этому со всей серьезностью, и я, вероятно, поступила опрометчиво, утаив все от m-me С. и дав Мари-Жану повод видеть во мне снисходительность, едва ли не сообщницу. Однако, убеждала я себя, какое наказание ждет его? А его доверие будет для меня навсегда потеряно. Итак, я приняла решение, казавшееся мне лучшим: ведь если ранний интерес к разным предметам столь силен, что даже заставил его совершить важный проступок, будет разумно, если кто-нибудь возьмет на себя руководство этим чтением, тогда как запрет лишь отобьет интерес либо вынудит к новым ухищрениям и лжи. Я старалась, чтобы он осознал, сколь дурен его поступок, и взяла с него обещание исправиться. Мы условились, что в часы свободных занятий Мари-Жан будет задавать вопросы, а я разъяснять их, приспособляя пояснения к его знаниям.
Это сказывалось на наших с ним занятиях, но лишь наполовину. Он по-прежнему впадал временами в задумчивость и рассеянность, и прилежания было добиться от него трудно. Дабы отменить урок, он жаловался то на жар, то на головную боль. Между тем никакого жара у него не было, и я не обращала внимания на эти уловки. Однажды мы разбирали задачу. Диктуя условия, я ходила по комнате, служившей нам классной, одновременно наблюдая за ним. Думая, что я занята книгой, Мари-Жан взял со стола длинный нож для разрезания бумаги, сначала нерешительно, а потом сильным порывистым движением сжал лезвие в ладони, подавив вскрик и слезы недетским усилием. Опомнившись, я бросилась к нему, Мари-Жан разжал пальцы, между которых бежали алые струйки крови. Я подхватила его на руки и побежала наверх, крикнув Рози, чтобы скорей несла чистое полотенце, воду и бальзам. Я только что убедилась, что Мари-Жан способен терпеть сильную боль, но сейчас он плакал навзрыд, и слезы не прекращались, покуда на шум не прибежала m-me Маргарита. Она быстро и ловко промыла и перевязала рану, и с моей помощью уложила Мари-Жана в кровать, и села в изголовье, разглаживая его кудри и отирая слезы. «Как могло это случиться?» - она обратила на меня взгляд, строгий, но не такой суровый, как у m-me С. «Матушка, - вмешался Мари-Жан, - я один виноват, я хотел сам очинить перо…» M-me Маргарита тотчас обернулась к нему, нежно пеняя ему за непослушание и неосторожность, но лишь для виду. И я подивилась, и тому, с какой легкостью лжет восьмилетний ребенок, и тому, с какой готовностью мы, взрослые, верим ему. M-me Маргарита осталась подле него, я сочла удобным оставить их так. Выходя, я слышала, как Мари-Жан говорил уже совсем весело и звонко: «Хотите, матушка, я прочту вам стихи, какие мы недавно учили с м-ль?..» К вечеру у него впрямь сделалась небольшая лихорадка, и несколько дней ему разрешили оставаться в постели, однако мы занимались весьма успешно, и Мари-Жан сумел настоять, чтобы мать находилась при нем. <…>
<…> В малом салоне стоял клавесин, всегда покрытый чехлом. Влекомая любопытством, а более – моей любовью к музыке, однажды я решилась открыть его. Клавесин был великолепной работы, но давно не настроенный; едва я коснулась, клавиши издали приятный, но слегка надтреснутый звук. Я придвинула козетку, села и стала потихоньку наигрывать. Тогда входили в моду сочинения маленького Моцарта, с отцом и сестрой дававшего концерты в Париже. Я наигрывала сонату, с задумчивым адажио в первой части и легким скерцо второй. Мари-Жан, наверное, подошел на цыпочках и слушал, встав у меня за спиной. «М-ль! – воскликнул он. – Еще что-нибудь, пожалуйста, прошу вас!» Я исполнила его желание, оно было и моим, и сыграла ему сдержанную, но веселую прелюдию из «Хорошо темперированного клавира». Услышав вдруг шорох у двери, я резко оборвала игру и опустила крышку, да так неловко, что ушибла пальцы. M-me Маргарита подошла к нам. Я поднялась и склонилась в реверансе. «Повторите, м-ль Ф, прошу вас», - сказала она. Растерявшись, я вновь сыграла, много хуже, чем первый раз. M-me Маргарита поблагодарила, более из вежливости, чем от удовольствия, которое ей доставила моя игра, и спросила, что я играла перед тем. «Это Моцарт, m-me», - сказала я. «Вы играете по нотам?» - «Да, но сейчас у меня нет нот, и я осмелилась довериться своей памяти…» Она жестом просила меня повторить. В двух или трех местах она поправляла меня, указав верные ноты. «Ведь это соната для двух клавесинов, не так ли? – спросила она. Я подтвердила. – Я попробую сыграть другую партию».
M-me Маргарита села на козетку, а я стала на колени, и мы начали адажио, теперь в четыре руки, отчего мелодия зазвучала полней и красивее. Мари-Жан глядел на нас в восторге. M-me Маргарита, казалось, тоже была рада, ее бледное, всегда замкнутое лицо ожило, и я вдруг подумала, что она ведь совсем еще молода, пятью годами старше меня. Всего несколько лет тому она училась музыке и пению, наверное любила танцевать и благосклонно слушала стихи, которые сочиняли в ее честь поклонники, прочитывала все новые книги, бывала в театре, быть может. Горе состарило ее, а замкнутая, однообразная жизнь в В. погрузила в свои мысли… Мы совсем развеселились; m-me Маргарита, хотя ее пальцы немного утратили подвижность, обладала более верным слухом и умела импровизировать. Однако скоро она вновь оставила нас, сказав, что я могу музицировать по своему желанию в любое время. <…>
Когда я немного освоилась в В., жизнь здесь не казалась мне столь монотонной. Штат постоянной прислуги был невелик, но каждый знал и исполнял свои обязанности. M-me С. занималась хозяйством. Она, казалось, умела выбирать людей, и окружала себя личностями достойными доверия. Таков был ее поверенный, стряпчий из Эпона, г-н Л., нотариус Паскье, дворецкий, старший управляющий и экономка. Однако она всегда входила во все дела, и по приемным дням нередко я видела в ее кабинете арендаторов, которых она всех знала в лицо и по имени, как и положение их дел. Аренда приносила, должно быть, основной доход В., кроме того, было несколько лесопилок и ямы для отжига древесного угля.
M-me Маргарита, как могла я судить, тоже помогала ей, но ничего не предпринимала, не посоветовавшись. Ее обязанности замыкались в основном в доме. Нередко по утрам я видела ее, в скромном сером плаще, с корзинкой, в сопровождении одного слуги и горничной, уходившей в деревню. В ее кабинете было много книг о целебных растениях и по медицине, и крестьянские девушки приносили ей травы. Должно быть, она принимала заболевших, лечила, давала советы, милостыню же подавала тайную. Не знаю, делала она это по убеждению или по предписанию своего духовника. <…> Постоянных гостей в В. было немного, я запомнила среди них только графа Б*** и его супругу, соседей m-me С. Съезжались они обычно по четвергам и беседовали подолгу в салоне, однако о характере их бесед я не могу судить. <...>
… Мое положение в доме m-me С. располагало к тому, чтобы вести эти записки: сама m-me, ее невестка, маркиз, аббат г-н де Мерси относились ко мне предупредительно и иногда приглашали участвовать в беседе, хотя лишь в самом узком кругу, однако всякий раз я чувствовала, что тем самым мне оказывают снисхождение; мне, простодушной и живой по натуре, недоставало искренности и задушевности в этих беседах. Тем больше я была погружена в интересы своего маленького ученика, порой делясь даже с ним своими мыслями, разумеется, такими, которые он мог воспринять. Во время наших прогулок и занятий ботаникой мы уходили довольно далеко, к реке, наблюдая ежедневную жизнь поселян, их нелегкий труд. Благодаря сообщению между замком и деревней, сюда доходили слухи обо мне; ко мне стали подходить с просьбами написать письмо или прошение, на которые я с радостью откликалась, а Мари-Жан с серьезным интересом прислушивался к нашим разговорам и старался мне помогать. Но, должно быть, из деревни доходили вести также и до замка, и однажды m-me С. вызвала меня к себе в часы, когда Мари-Жан занимался с г-ном де Мерси. В немногих словах, которые она по обыкновению точно взвешивала, m-me С. напомнила мне о моих обязанностях. Упрек в пренебрежении долгом казался мне незаслуженным, однако я лишь поклонилась и вышла, чувствуя на своих щеках весь жар незаслуженной обиды, охваченная дерзким желанием сию минуту уйти куда глаза глядят. Не замечая холода, я дошла до ротонды, что в глубине боковой аллеи, уже совсем прозрачной; опустилась на скамью, не в силах больше сдерживать слез… Легкие шаги заставили меня поднять голову. «Почему ты здесь? – сказала я с излишней суровостью. – Разве у тебя нет урока с г-ном Мерси?» - отворотившись, я торопливо привела себя в порядок. «Я принес вам… - Мари-Жан протягивал мне шаль. – М-ль Северина, - вдруг произнес он после молчания, - хотите, я покажу вам один секрет?..» Молча я взяла шаль и закуталась в нее. Мари-Жан шел впереди, потом сделал знак, чтобы я шла тише. У раскидистого старого дуба мы остановились, и Мари-Жан, вынув из кармашка горсть орехов, дотянулся на носках до дупла. Оттуда показалась белка. Видно, она уже привыкла получать угощение таким образом. <...>
Впрочем, наряду с добрыми задатками и великодушными порывами, Мари-Жан был склонен к озорству, подчас весьма злым шуткам. Он не упускал случая подсыпать перца в табакерку г-ну Т., одному из родственников маркиза, который трижды в неделю обедал в замке, и мог изводить капризами слугу, заставляя то приносить свечи, то открывать окно, то наоборот закрывать, или разыскивать вещи, которые он сам же запрятал. Даже m-me С., которую он любил, но и боялся, не избегала его розыгрышей. <…>
Ближе к Рождеству m-me С. призвала меня в свой кабинет. Она говорила, что довольна успехами Мари-Жана; по ее голосу я поняла, что она также довольна моим поведением. «В средине месяца, - продолжала она, - в В. всегда собирается круг близких родственников. На этот раз у нас важное событие, Мари-Жану предстоит первое причастие.»
Она остановилась. Я уже заметила у m-me С. черту: она словно испытывала человека, достаточно ли он внимателен и умен, чтобы не прибегать к более ясным распоряжениям. И надо сказать, обитатели В. знали это и всегда внимательно слушали, что говорит m-me С. «M-me, - ответила я, - Мари-Жан занимается сейчас с охотою и делает успехи, принуждать его нет необходимости… И я с готовностью передам часть уроков г-ну де Мерси». M-me С. кивнула с удовлетворением. «Что относится до наших занятий, я постараюсь сделать большее внимание на истории и риторике.» Чтобы было чем блеснуть перед гостями, в мыслях закончила я. Увы, тем самым я не только потакала гордости m-me С., но и собственному тщеславию учителя… M-me С., довольная моей понятливостью, отпустила меня.
Необходимость заниматься законом божьим более прежнего повергла Мари-Жана в унынье. Напоминая ему, что в этом состоит его долг, я, однако, чтобы скрасить эту обязанность, рассказывала ему о том, как образ Христа и святых рисовали великие художники, читала ему наиболее выразительные места из Житий. И в самом деле, не раз он слушал, затаив дыхание, эти суровые и поэтические страницы. «Мне кажется, м-ль, есть два Христа, - сказал он как-то. – Один – скучный и ворчливый, будто кюре. А другой – добрый, как ваш.» Должно быть, он ненароком обмолвился о наших беседах, потому что г-н де Мерси стал бросать в мою сторону обиженные взгляды. <…>
… Собрались почти все. В день конфирмации Мари-Жан, взволнованный предстоящей церемонией, забился в своей комнате. Войдя, поначалу я не сразу заметила его неподвижную фигурку в широких креслах. «М-ль… - заговорил он, дрожа от волнения, - Я должен говорить священнику всю правду? Теперь всегда?..» - «Поговорим об этом после, - отвечала я, признаться, поставленная в затруднение. – Думай сейчас о Христе и отвечай на вопросы – ты ведь все знаешь, и я убеждена, все пройдет хорошо.»
Я оказалась права, хотя только отчасти. Вместе с Мари-Жаном впервые причащались сын и дочь графа Б***, оба полутора годами старше Мари-Жана. Одетые в белое, каждый со свечей в руках, присмиревшие и серьезные, они походили на маленьких ангелов в полутемной холодной церкви. В этой сцене было так много искреннего, а не надуманного, глубокого благочестия, что глаза мои сами собой увлажнились. Торжественная и строгая тишина царила среди присутствующих. Я заметила мадам Маргариту, молившуюся в нише, темный вуаль трепетал от ее стесненного дыхания. Я не посмела мешать ей. <…>
… Мари-Жан сидел в кресле перед зеркалом и повторял отрывок из Лафонтена, который мы недавно разучили, пока камердинер осторожно направлял при помощи щипцов его непослушные локоны. M-lle Иоланда, как все ее называли, обняла его, расцеловала и принялась тормошить. Она была самая молодая среди гостей В., и, должно быть, устала держаться словно молодая дама, и потому присоединилась к нам. Мари-Жан отвечал ей с важностью, отвечавшей его настроению после причастия, однако шаловливая девочка не отставала. Она просила не называть ее «тетушкой». «Я ведь не много старше, - заметила она, усаживаясь в кресло и взяв со столика первую подвернувшуюся вещицу, - мы могли бы подружиться, как прежде…» Забрав книгу, которую держал на коленях Мари-Жан, она просила что-нибудь ей прочесть наизусть, и тут же завела разговор о другом, перескакивая с предмета на предмет с беспечностью, свойственной не столько ее возрасту, сколько, должно быть, характеру. В этой юной особе против своей воли я чувствовала что-то чуждое и неприятное, несмотря на ее миловидность, чистый голос и простодушие… Трудно выразить чувства, которые я испытывала. В словах m-lle Иоланды часто сквозила насмешка, а то и злорадство. Обо всем она судила скоро и поверхностно, а порой и с излишней откровенностью, но мое присутствие, должно быть, не стесняло ее. Я не знала, как перевести разговор, ибо мне не хотелось, чтобы Мари-Жан воспринимал такой урок, однако чувствовала себя не вправе… Какой-то суровый внутренний голос твердил мне, что обязательно настает час, когда все те зерна, что я старалась посеять, и ростки, которые, быть может, они дали, стремление к правде и добру должны встретиться с искушением, выстоять перед ним – либо, увы, не вынести испытания. Мари-Жан, казалось, слушал кузину с возрастающим интересом, к тому же расположение девочки, старшей годами, и ее откровенность льстили ему, и он смеялся вместе с нею даже над тем, над чем смеяться вовсе бы не следовало. M-lle Иоланда сказала посреди разговора, что ее скоро выдадут замуж. «И ты этому рада, кузина?» - спросил Мари-Жан. Подвижное лицо девочки помрачнело, и она с досадою неловко захлопнула шкатулку, которую вертела в руках. «Так всем кажется оттого, что я весела, - ответила она, - О, нет! Но это все же лучше, чем если бы я плакала и горевала… По крайней мере, - продолжала она, - я постараюсь стать сама себе госпожой. И потом, это все-таки лучше, чем оставаться в монастыре.» - «Меня тоже хотят отправить в коллеж, - подхватил Мари-Жан. – Но я вовсе не хочу! Мне гораздо больше нравится учиться дома.» M-lle Иоланда скользнула по мне быстрым взглядом. «Ты прав, милый, - подтвердила она. – В школе так уныло, скучно, и так плохо кормят. И к тому же наказывают… Впрочем, - тут же добавила она, - если ты сумеешь сразу завести себе нужных друзей среди наставников и старших, все не так дурно.» - «Ты считаешь, это важно?..» Иоланда улыбнулась. «Ты ведь хорошенький и умненький, и сумеешь составить себе положение!» В эту минуту наши глаза в зеркале встретились. M-lle Иоланда умолкла на минуту, тогда как Мари-Жан, взглянув на нее, улыбнулся довольно и в то же время насмешливо. По счастью, вошла m-me Маргарита, гостья удалилась вместе с ней. Мари-Жан встал, внимательно оглядел себя в зеркало и направился к дверям, не оборачиваясь. Но через миг кинулся ко мне, схватил мои руки и заговорил с жаром, что я едва его поняла: «M-lle Северина, неужели вы подумали, будто я вас стал меньше любить? Мне совсем не нравится кузина, и ее речи, и все они… Вы думаете, я боюсь быть правдивым и говорить как я думаю, вам кажется, я забыл о чем мы с вами говорили и ваши наставления?..» Я пыталась успокоить его, повторяя, что уверена в нем и убеждена, что наши с ним уроки не пропадут даром. Мы оба были еще взволнованы этой сценой, когда вошла m-me С., напомнив, что им следует идти к гостям. «Почему м-ль Ф. не идет с нами?» - услышала я вопрос моего ученика и ответ m-me С.: «Сегодня м-ль не обедает с нами.» - «Но ведь всегда…» - возражал Мари-Жан. Они удалялись, и я не расслышала больше.
Смутное беспокойство не покидало меня. Я пробовала читать, потом готовила наброски, нужные мне для занятий с Мари-Жаном, однако мысли мои то и дело отвлекались. В восьмом часу я сошла вниз и устроилась с рукоделием поближе к гостиной, готовая увести Мари-Жана по первому знаку m-me С. Двери то и дело открывались, и я могла слышать и даже видеть, что происходит в гостиной.
Обед уже закончился; по-видимому, каждый из гостей считал своим долгом сделать Мари-Жану напутствие, сопровождаемое подарком. Набожная маркиза де Жервез подарила ему молитвенник в чудесном переплете и с серебряными застежками, а г-н де Поластрон – маленькую, но настоящую саблю. «Не правда ли, - сказал он, - вы будете таким же храбрым, как ваш отец, и станете маршалом Франции?» Лишь спустя время и узнав некоторые сведения, я могла усомниться, не было ли это сказано с затаенным умыслом. M-me С. сидела достаточно близко от меня, но я не приметила в ее лице ничего, кроме обычного спокойного внимания; маркиз только улыбнулся, но m-me Маргарита, должно быть, вздрогнула, потому что Мари-Жан, сидевший подле нее, поднял голову и заглянул ей в лицо. «О, - добродушно вмешался маркиз, - Мари-Жан с не меньшим успехом может проявить себя как его славный прадед.» Никто не ожидал ответа, Мари-Жан, однако, отвечал довольно громко; он встал со своей скамеечки, и тогда разговоры разом смолкли. «Я не хочу быть маршалом, - сказал Мари-Жан, - И не хочу быть министром и судьей.» - «Вы изберете духовную карьеру, мой ангел», - произнесла г-жа де Жервез, что, впрочем, не вызвало восторга у присутствующих. «Нет, дорогая бабушка», - возразил Мари-Жан. Маркиз бросил взгляд на m-me С.; он старался обернуть дело в шутку. «Вы, может быть, посвятите нас в ваши планы, милый крестник?..» - спросил он отеческим тоном. «Я буду путешественником, - объявил Мари-Жан. – Я отправлюсь на корабле далеко-далеко, буду открывать новые земли, племена, зверей, птиц и растения, а потом опишу их в книгах, как г-н Монтескье… - заметив сперва улыбки, а потом недоумение вокруг, он стал серьезен. – Вы меня спросили, кем я хочу быть – я сказал правду… Пьер будет капитаном корабля, а Женевьев – секретарем.» - «Но кто эти Женевьев и Пьер?» - спросил простодушный г-н Т. «Мои друзья, - ответил Мари-Жан. – Их отец служит у нас, они живут в деревне.» Среди всеобщей тишины г-н де Мерси попытался привлечь к себе Мари-Жана, который понемногу приходил в какое-то возбужденное и даже злое настроение. «Я не сомневаюсь, сын мой, вы не забудете, что следует нести слово божье тем людям, которые еще пребывают во мраке…» - «Почему, святой отец? – почти с дерзостью ответил Мари-Жан. – Дикари не лгут, а значит, они ближе к Богу?..»
Я затаила дыхание. В щель двери я видела безмолвное изумление, сдерживаемое из приличия и такта, особенно скандализованной казалась г-жа де Жервез; в темных глазах Иоланды светилась какая-то радость, даже восторг; неуверенность читалась на лицах маркиза и аббата… Самообладание не изменило m-me С. «То, что вы нам рассказываете, Мари-Жан, - сказала она спокойно, - весьма неожиданно и очень интересно.» Мари-Жан, внезапно оробев, отступил на шаг и прижался к коленям матери. «Да, это очень интересно, дорогой… - m-me Маргарита провела рукой по его локонам. Она поднялась и устремила глаза на присутствующих. – Это тем более интересно, что не каждый в твоем возрасте и даже старше так же верит в свое предназначение, и… - я никогда не думала, что ее тихий кроткий голос может быть глубоким и твердым, - и особенно высказать это с умом, прямотой и искренностью… Но уже поздно, - продолжала она после паузы, - Мари-Жан, пожелай всем доброй ночи – тебе пора спать.»
Все вокруг опять зашумело, задвигалось. «Прелестная затея! – говорил со смехом маркиз, когда Мари-Жан подошел к нему и подставил лоб для поцелуя. – Будь я молод, я бы непременно присоединился к вашей экспедиции…» Его шутку подхватили другие гости. M-lle Иоланда вскочила со своего места и сжала в объятиях маленького кузена… Дверь отворилась. Мари-Жан держался за руку матери; он бросился ко мне, должно быть, ему не терпелось рассказать мне, что произошло. M-me Маргарита сделала мне знак, что я могу идти к себе, и сама повела Мари-Жана наверх. Оставаться долее мне не было смысла. <…> Мне было слышно из моей комнаты, как наконец гости разошлись, и яркие квадраты света, падавшие из окон на газон, потухли.
Странный сон охватил меня, он был неясен и неотчетлив, однако я проснулась с ощущением тревоги; сердце мое сильно билось. Вспомнив, что в кабинете m-me Маргариты должны были быть успокоительные капли, я взяла свечу и осторожно направилась туда. Я увидела полоску света под дверью библиотеки и была удивлена, и еще больше удивилась, узнав голоса маркиза и m-me С. «Неужели вы придаете значение ребячьим причудам…» - услышала я слова маркиза. «Я отношусь с серьезностию ко всему, что касается до него, - отвечала m-me С. – Вы должны понимать это, как никто другой, мною руководит…» Я поспешила уйти и вернулась к себе. Какие последствия могло иметь это маленькое происшествие, которому m-me С. придавала столько значения? Я думала, что мне надобно приготовиться отвечать ей, и даже мысленно составила небольшую речь, доказывая, что правдивость и искренность в ребенке достойны похвалы, ибо требуют твердости характера, но что в этом возрасте мечты еще не представляют определенной картины будущего… Однако m-me С. не вызвала меня ни на следующий день, ни через несколько дней, когда разъехались гости. Ее обращение с Мари-Жаном также не переменилось. И все же мы чувствовали, что за этим кроется нечто, подобно тому, как в низко плывущих облаках чувствуется дыхание зимы. По этой причине я не поехала на Рождество домой, как намеревалась ранее. <…>
Рождество прошло тихо и спокойно. Мы с Мари-Жаном почти не прерывали занятий, и тут он сам не выказал желания долго отдыхать. <…> За две недели до начала Великого поста m-me С. велела нам явиться к ней. Маркиза и m-me Маргариты не было в библиотеке. Я села на стул, а Мари-Жан забрался в глубокое кресло с высокой спинкой, так что ноги его не доставали до пола. «Ты поступаешь в школу, - сказала m-me С., словно это известие было приятно ей и должно было обрадовать Мари-Жана. – Дядюшка выхлопотал место в коллеже ***» - «Но я… я не хочу в школу… - проговорил Мари-Жан с запинкой. – Вы знаете, бабушка, я совсем не хочу в школу!.. – он подбежал к m-me С. и схватил ее руку. – Вам кажется, что я плохо себя веду? Я исправлюсь, позвольте мне остаться!..» <…> Я тоже поднялась и, видя, что он готов разрыдаться, попросила его подождать за дверями. «M-me, - решилась я, - Быть может, вы находите мои знания недостаточными и наши занятия мало разнообразными – я соглашусь с вами, но осмелюсь сказать, что лучше было бы найти вам другого учителя. Мари-Жан еще мал для школы!» M-me С. не перебивала меня, но, едва я умолкла, сказала: «М-ль Ф., ваши успехи учителя, заметны, они могут лишь сделать вам честь, - как и успехи вашего ученика. Он умен не по годам, и это побуждает нас думать о продолжении его образования.» Мои доводы были тщетны. M-me С. вновь позвала Мари-Жана. Он вошел, угадывая по моему растерянному виду, что мне не удалось мое заступничество, и, подойдя к m-me С., точно впился глазами в ее спокойное лицо. «Почему?» - спросил он, этот вопрос будто эхо отозвался в каждом углу библиотеки. «Потому что ты должен получить образование», - отвечала m-me С. «Неправда!..» - «Потому что ты должен научиться жить в свете», - продолжала m-me С., словно не слышала его дерзости. «Неправда!» - крикнул Мари-Жан другой раз. С ним рядом оказалась вдруг m-me Маргарита – я не слыхала, как она вошла. «Мари-Жан, я не верю, что ты можешь быть так дерзок и несправедлив, - сказала она с укором, однако без суровости. Мари-Жан, почувствовав ее руку на своем плече, вздрогнул и спрятал лицо в складках ее платья. – Подумай, разве мы не любим тебя, не желаем видеть тебя счастливым?.. Чем бы ты ни пожелал заниматься, когда вырастешь, это невозможно без глубоких и серьезных знаний… необходимых путешественнику (прибавила она с грустной улыбкой)… И у тебя наверняка появятся новые друзья, с которыми вместе ты сможешь осуществить свои планы…» Мари-Жан слушал ее в каком-то оцепенении, протестуя всем сердцем, но умом признавая ее правоту; детское простодушие, которого еще так много оставалось в нем, позволяло m-me Маргарите точно убаюкать его. «Вы так считаете, матушка?» - наконец сказал он и перевел взгляд на меня. «К сожалению, я не смогла бы дать тебе некоторые необходимые знания, например, по астрономии и навигации», - попыталась я поддержать m-me Маргариту, однако эти слова дались мне с трудом и голос выдавал меня. M-me С. следила за нами и особенно за m-me Маргаритой. …Мари-Жан, казалось, успокоился немного, но он наотрез отказался просить прощения. «Я не настаиваю на этом, - сказала m-me С. – Возможно, когда-нибудь ты сделаешь это не по принуждению, а по своей охоте.» Она встала. Мари-Жан, сверкнув глазами и не произнося ни слова, вышел из библиотеки. Неловко поклонившись, я вышла тоже.
M-me Маргарита сообщила мне, что в коллеже *** все готово, и отъезд Мари-Жана назначен через пять дней. M-me С. дала всего пять дней, чтобы свыкнуться нам с этой мыслью – теперь я понимаю, что она была права, действуя столь решительно. Будь в нашем распоряжении более времени, разлука не стала бы легче… <…> Эти дни мы часто гуляли в парке, но Мари-Жан много времени проводил с m-me Маргаритой, а иногда к ним присоединялся маркиз. Не сговариваясь, мы старались, однако же, каждый на свой лад развеять страх Мари-Жана перед школой и его тоску. Признаюсь, втайне я боялась, чтобы Мари-Жан не решился на какой-нибудь отчаянный поступок, как то было однажды, лишь бы избегнуть коллежа; к счастью, опасения мои были напрасны; Мари-Жан будто разом повзрослел и бросил вызов m-me С., гордость не позволяла ему прибегать к столь жалким средствам. Однако в роковой день самообладание изменило ему.

перевод с ноосферного на человеческий русский Л. Capra Milana, осень 2003 года
Продолжение, окончание, комментарии о персонажах и о том, как это все случилось, - в комментариях.

#ВекПросвещения #ВеликаяФранцузскаяРеволюция #homoludens

Threaded | Top-Level Comments Only

From:

деление сущего на действительное и мысленное ложно

из записок гувернантки

Navigation

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags