про голубей и бунты (продолжение)
Aug. 2nd, 2008 11:59 pm![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
.livejournal.com posting in ![[community profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/community.png){kind=small}
charanton4ik- Мы купили альбом, - продолжал Вилат, - с разделами "Прага романская", "Прага готическая", "барокко", ну и так
далее.
Три дня нас баловало солнце, а на четвертый зарядил сильнейший дождь, под которым мы промокли, но все равно у меня не осталось ощущения мрачности. По утрам воздух похож на прозрачную вуаль; солнечный свет рассеивается в дымке, смазывает резкие контуры церквей и башен. Особенно хорошо это наблюдать с Вышеграда. И панорама с семью мостами видна.
В первый вечер, когда стало темнеть - так странно! будто в ущельях гор, на улицах сгущаются сумерки, а небо еще светлое, и закатные лучи гуляют по крышам, по чердачным окошкам, - мы подошли к
Пороховой башне. Темная, словно закопченая, снизу она казалась почти черной, но на ее стенах горели маленькие свечки. Надо было приглядеться, чтобы различить фигурки ангелов. Их-то золотые крылья и отражали вечернее солнце...
Я хочу сказать, что мы увидели и другую Прагу, Прагу Грегора Замзы, но лишь в музее. Но про это после.
Там уютно. И хоть старая часть города занимает не такую уж маленькую площадь, больше, пожалуй, чем в Париже, путь от Градчан до Старомеской площади преодолевается без усилий. Когда другие
путешественники поехали в Карловы Вары, мы пошли сначала к Моцарту, потом... Стояла настолько теплая погода, что каштаны надумали цвести!
Представьте: порыжевшие жухлые листья, спелые плоды и бело-розовые свечки - на одной ветке!.. А какие красивые дома! Каждый просится на рисунок. Набережные - это театр модерна. Настоящий театр. Сцены и целые спектакли на фасадах. Жаль, что эти провода и фонарные столбы иногда портят кадр.
А еще мы видели Танцующий дом. Дама в платье-рюмочке, на ее талии лежит рука кавалера; они танцуют фокстрот.
Пожалуй, это самое экстравагантное строение, что я запомнил, но оно не нарушает гармонию. А есть здания, улицы и кварталы, которых перемены и вовсе не коснулись. Например, Ратуша, Малостранская площадь
Петров, теперь Карлов, мост
,
Королевский дворец
или Национальный театр.
Или концертный зал Рудольфинум...
А в Богемии была революция? Какой, оказалось, трудный для нас вопрос! Вот про поляков можно с уверенностью говорить, что у них революции в крови. Где б на земном шаре, в какое б время
ни происходила революция, в ней непременно участвует хотя бы один поляк... Кто сказал? Не помню. Но вот у нас Клод Лазовски, он жил тогда в предместьи Сент-Антуан...
- Ян Гус. Ян Жижка, - привел примеры Филипп.
- Я не забыл! Но гуситские войны - они... похожи на войны гёзов во Фландрии. А Жижка...
- А Жижка - первый уравнитель и коммунист! - вставила Клер-Роза.
- Ну, можно так сказать, - согласился Вилат. - А революций в Богемии все-таки было две. В 1848 году - деревянная гравюра, видите? это Карлов мост.
- А вторая? - спросил Камил.
Луи Толстый, который, несмотря на сумбурное изложение, слушал Вилата терпеливо, ответил с точностью до дня: 14 ноября 1918 года.
- Толстяк знает, а ты нет, - шепнула Лола, подтолкнув Камила в бок.
- А "бархатная революция" девяносто первого? - напомнила Тереза-с-Юга.
- Странное дело, теперь они называют революциями все подряд, - резко отозвался Бийо, - Особенно то, что к революции отношения не имеет. Не повторяй ты их глупости.
- Не буду, - иронически согласилась Тереза, поигрывая часиками. - Вилат, ты говори, говори.
- Нас научили отличать гуситские церкви. Если есть "балкончик" с четырьмя башенками под шпилем, он символизирует чашу, знак причащения мирян вином. Но богемцы, в отличие поляков, к церкви, как видно, равнодушны. Да-да-да! Вечером мы гуляли и заходили в церкви, попадавшиеся по пути, те, что казались интересными по архитектуре или с каким-нибудь необычным названием. Четыре или пять - они были совершенно пусты. И все же священники служили вечерню. Были только мы с Бертраном и турист из Нового света. То ли он тоже интересовался архитектурой, то ли его туда привела потребность в молитве, но первое вероятнее. Высоченный гражданин со странно подстриженной седой бородкой, точно шкипер у нас на реке. И с огромным рюкзаком. Когда мы столкнулись в очередной церкви третий раз, мы просто рассмеялись.
И монахи толпами не ходят по Праге, в отличие от Кракова... А зато в Кракове мы видели, как детей ведут на конфирмацию. Девочки в воздушных белых платьицах, мальчики в костюмах с галстучками, нарядные мамы и папы, букеты и целые корзинки замечательных цветов. Право, а таких красивых нарядов и букетов не видал даже в Лиможе, даже в Париже... Родители и родственники ожидали у костела окончания церемонии. До чего они были трогательные. У них был настоящий праздник. Мне вспомнилась наша конфирмация, в один год и день с Жанеттой. Я был счастлив. И дал себе зарок отныне быть совсем хорошим, не таскать склянки с ляписом у папы и не лакомиться тайком вареньем из буфета...
- А я думала, там не конфирмуют больше, - заметила Эжени. - Я помню, не захотела, чтоб мне священник положил в рот облатку, и подставила ладонь.
- Поляки, как я тоже отметил, очень религиозны, - сказал ББ, - Мы имели возможность сравнить меж собой два религиозных центра, в Моравии и в Польше. Посетители кафедрального собора в Ольмюце - любопытствующие путешественники, а в епископском дворце мы и вовсе были вдвоем, тогда как в Ченстохово туристы растворяются в толпе паломников... Быть может, - продолжал он глубокомысленно, - это имеет объяснение не столько собственно в религиозности, сколько в том, что польская католическая церковь взяла на себя роль защитницы традиций и национальной независимости. Мы были свидетелями тому, как воскресная месса превратилась в политический митинг. Епископ начал проповедь с напоминания о необходимости хранить ценности семьи, родственных связей и через них сохранять дух народа. Противником нравственных устоев и народной самобытности он называл те силы, что желают разрушить естественные связи, нивелировать всех по единому образцу. Эти силы, говорил он, - сторонники Евросоюза... Меня весьма удивила эта резкая откровенность. Положим, дело происходило накануне выборов в парламент (Вилат подсказал: "сейм"), да, в сейм, и церковь выступает на стороне определенной партии. Но священник римско-католической церкви, проповедуя в столь значительном духовном центре не только Польши, но и Европы, не может выражать мнение, идущее вразрез с политикой Ватикана...
- Да, - подтвердил Вилат, - этого мы совершенно не поняли. А проповедь, если от содержания отвлечься, была построена красиво, по всем канонам риторики!
Бийо заметил, что священников-диссидентов можно найти в любой эпохе.
- Значит, потом его сняли с должности, - хихикнула Эжени.
- Они же так рвались в Евросоюз, - бросил Жорж, - эти поляки. Рассчитывали, что их будут так же содержать, как содержал Варшавский договор...
- А можно про Варшавский договор потом, граждане? - храбро перебила Бабетт. - Вилат, дальше! Мне очень понравилось про ангелов на башне и про детей с букетами.
- Расскажи, как мы едва не опоздали на вокзал по твоей милости, - предложил Антуан.
- Но он же первым и придумал, как туда пройти, - вежливо-решительно возразил ББ.
- Я не виноват, что там все так построено и у вокзала два входа!.. А было уже совсем темно, и мы с самого раннего утра ходили и смотрели, до головокруженья, и ничего удивительного, что немного заблудились. Смотрите! Это проспект святого Вацлава. Кто он? Он... он... в общем, святой. Покровитель. А может, король. Одно я могу сказать наверняка - проспект построен много спустя после его жизни :). Там стеклянные дома и огромные магазины в несколько этажей. Мы зашли в книжный - о-о-о, граждане, это... От одной улицы до другой! не знаю, сколько там арпанов. Час был поздний, магазин пора было закрывать, но продавцы нас не стали выгонять и ждали, пока мы что-нибудь выберем. Мы купили две книги и красивый календарь с фотографиями. Я никогда и вообразить не мог, что бывают такие громадные и светлые книжные лавки, потому что до этого мы заходили к букинистам, в обычные тесные лавчонки, где пахнет отсыревшей бумагой и книжной пылью...
- Вид у вас был, как у лунатика, - заметил Мари-Жан, - когда вы шли в обнимку с книгами к кассе, по пустой и ярко освещенной галерее.
- Вам-то не впервой, - чуть смутился Вилат, - а я такого еще не видал. Та лавка на улице Риволи куда меньше, и мы не попали внутрь.
- Они там поздно ложатся спать? - спросила Бабетта.
- Обычно лавки работают до восьми или девяти пополудни, - отвечал Антуан. - Но есть и круглосуточные. Концерты и спектакли заканчиваются около одиннадцати. Ночные клубы работают до утра, само собой. А обыватели - наверное, ложатся в полночь.
- Они и встают не слишком рано, - добавил Вилат, - особенно в выходной. В воскресенье в десять утра улицы еще пустынны.
- А вокзал? - напомнила Лола.
- На вокзале нас должен был ждать дилижанс, чтобы отвезти в отель. Можно было добраться и на конке, но раз подают дилижанс... Мы полюбовались на сияющий огнями проспект, на внушительный национальный музей за спиной у святого Вацлава, и неспеша пошли к вокзалу. Рядом с ним сквер. Времени еще достаточно, мы с Бертраном исследовали соседний улицы, как вдруг... Нам говорили, что тут есть красивая синагога, и вдруг она прямо перед нами. В европейском городе, на узкой улице, в оранжевом свете фонарей, со всей восточной пышностью узора и красок, не потерявшихся даже в темноте!.. Было слишком темно, чтобы фотографировать, да и мы так растерялись, что и не подумали об этом.
Ну вот. Вернулись мы в сквер, сели на лавочку, стали листать книги. Подошел Антуан и еще две гражданки из нашей группы. А дилижанса нет. Более того - мы начинаем понимать, что такой большой экипаж, как наш, тут вовсе не проедет... Оставалось каких-нибудь шесть-семь минут до назначенного срока, когда меня осенило. Мы же самый первый раз выходили из дилижанса и шли через какой-то подземный переход! Бросаю взгляд на карту - и понимаю, что вокзал расположен как остров Сите меж двух рукавов Сены, дорога, по которой мы шли от святого Вацлава, раздваивается. Мы находимся с одной стороны, а стоянка дилижансов - по другую. Антуан ругается, барышни едва не плачут, Бертран их всех пытается успокоить... "Бежим! - говорю я, - в переход!" - и мы побежали и успели вовремя. Эро нас встретил, уверяя, что предвидел такую ситуацию, но, по-моему, на сей раз он хвастался своею проницательностью...
- Я не ругался, - только и произнес Антуан.
- А по реке вы катались? - Анриетта не рискнула выговорить "Влтава".
- О, конечно! Там нарочно придуманы прогулочные катеры с закрытой и открытой палубами, они курсируют туда-сюда, до порогов, поднимаются и опускаются на шлюзах, а ты сидишь, любуешься окрестностями... Это скала с остатками каменной купальни легендарной княгини Либуше.
Это основательница чешской королевской династии... Рядом с ней? Ее муж. Он был главным военачальником чешского войска. На Вышеграде в парке четыре скульптуры, и все Либуше и Пшемысл.
- Феминистка-а, - удивленно протянул Камил.
- Речка небольшая? - с оттенком пренебрежения уточнил Жорж.
- Не меньше Сены! - возразил Вилат. - И куда более норовистая, почти как наш Крёз!
- Ваш Крёз - эталон, - буркнул Жорж, но совсем тихо, потому что Луиза предостерегающе дернула его за полу сюртука.
- А там было большое наводнение, верно? - уточнила Клер.
- Да, несколько лет назад по их календарю. Нам показывали следы уровня воды на зданиях. Но все отремонтировано, так что почти незаметно.
- А что теперь в Королевском дворце? Правительство?
- Да, теперь это дворец президента. На площади перед ним стоит памятник первому президенту республики... Как его зовут, Бертран? Что-то похожее на Клода Мазорика...
- Томаш Массарик. Он возглавил республиканское правительство в 1918 году.
- Там много разных дворцов. Они или музеи, или государственные учреждения.
- А собор, собор?! - нетерпеливая Эжени вертелась на стуле. - Вы заходили туда?!
- Ах, конечно же!.. - Вилат сделал паузу. - Он построен по тому же типу, что кафедральный собор в Бурже и Нотр-Дам в Париже, но что меня поразило, едва я очутился внутри, - свет. То ли витражи пропускают столько солнца? Это пространство под сводами, заполненное светом, меня заворожило, и я бы точно растянулся на плитах, потому что не глядел под ноги.
Часовни в нишах, алтарь, рака с мощами, - это все у меня как-то расплылось. И еще у меня осталось чувство, что была какая-то музыка. Какой-то хор... на самом деле был просто многократно усиленный и отраженный шум шагов, голоса, щелканье фотоаппаратов...
Мишель, в качестве скептика вольнодумца, слушал с легкой улыбкой. У Эжени блестели глаза - не столько умилением, сколько азартом певицы, вообразившей, какова должна там быть акустика. А Мария-Терезия, незаметно для себя самой, сложила ладони благоговейно.
- А в каких еще музеях вы были? - осторожно вернул к реальности Филипп.
- Мы? Мы зашли поздороваться с Бенджаменом Сметаной. В музее Шарля Чапека мы не были, потому что он где-то за городом. Эро сманил Антуана в галерею Альфонса Мухи. А еще мы были в Еврейском квартале и в музее Франсуа Кафки.
- Про еврейский квартал расскажи! - попросил Камил. - Им не стыдно иметь гетто? И как комиссия по правам человека на это смотрит!
- Какое гетто, - отмахнулся Антуан.
- Это один из самых модных районов города, - подтвердил Вилат, - что оказалось для нас полной неожиданностью.
Экскурсию в Йозефов, он так называется, советовала тетя. В Кракове тоже есть еврейский квартал, Казимеж, живописный, но необитаемый... С тех пор как оттуда в шестидесятые годы выехали люди жить в Израиле и Новом свете, там никто не селится. Но и ничего не разрушает. Там есть дома тринадцатого века, семь синагог, самой старой из которых семьсот лет, и ресторан с еврейским интерьером, кухней и музыкой. Чего-нибудь подобного мы ожидали и в Праге. Но Йозефов был заново построен в наше почти время, при Иосифе Втором. Богатый, удобный и довольно красивый, но никакого колорита, если не считать старого кладбища, синагоги, на чердаке которой, по преданию, обитал Голем, да проходящих время от времени иудеев в черных сюртуках, шляпах и с пейсами. Там и сейчас живут в основном члены иудейской общины, одной из крупнейших в Европе. Но, как говорила наша гид Наташа, а она-то знает, поскольку сама принадлежит к этой нации, такая ироничная, остроумная и грамотная гражданка, в этой общине в основном немцы и чехи, принявшие иудаизм и ставшие роялистее короля и святее папы римского...
- Зачем? - не удержался Бийо.
- Ну, из-за политики какой-то, - улыбнулся Вилат. - Я понял, что они так делают ради каких-то социальных гарантий, которых не дает государство, а во-вторых, руководители общины имеют влияние в муниципалитете и в парламенте... Словом, хоть испытательные условия довольно строгие, люди стараются войти в общину. Значит, это связано с какими-то выгодами... В любом случае, - заключил он, - вера и этнические предпочтения тут ни при чем.
- Гражданин Вилат, - поинтересовался Луи-Шарль, - а вы видели часы, которые ходят наоборот?
- Видели. Только это выдумка мастера, их сделавшего. Евреи в жизни пользуются самыми обычными часами.
- А Кафка жил в еврейском квартале? - тихо прозвучал вопрос Станиславы.
Вилат кивнул.
- Кафка - символ Праги. Сколько мы встретили сувениров с его портретами и рисунками!.. Каким-то образом мы вышли к дому, где жила семья Кафки. Мы не искали его нарочно, но вдруг увидели памятную табличку. В первом этаже сувенирная лавка. На вопрос, где музей, нам указали точный адрес и сообщили, как пройти.
Мы третий раз за день прошли Карлов мост и наконец нашли. Пройдя через книжно-сувенирную лавку во внутренний дворик двухэтажного особняка, приблизились к двери музея.
Я ожидал иного, конечно. Интерьеров, вещей, документов, фотографий. Фотографии там есть, но и только. Это мемориальный музей. Или... музей-настроение. Или... как это называется? Performance. Там это обычное дело, но мы были сначала поражены и все думали, что вот-вот мы войдем в сам музей...
Мы поднимались по скрипучей лестнице. Кругом торчат неприкрытые деревянные балки и... всякие другие конструкции, как скелет живого дома, а пол и стены затянуты темной тканью, при тусклом мертвящем свете не то пыльно-черной, не то грязно-коричневой... Фотографии - большие, как картины. Шум ветра и льющейся воды, резкий крик ворона сопровождает нас...
(О том, что он вздрогнул в первый миг, Вилат не сказал, но и догадаться нетрудно.)
Перед нами оказался экран, по которому движутся световые пятна, какие-то тени... Они становились четче... Вот конка несется прямо на нас... Вот дымят трубы огромного завода и у ворот его копошатся людские фигурки. Вот прорезает небо уже знакомая нам башня святого Витта... Какие-то газеты мелькают... булыжная мостовая... снова рельсы конки, женское лицо под вуалью, жандарм, узкие улицы... И над этим хаосом, из него, проступает портрет. Черты лица стерты, все сосредоточено в глазах, выражающих и отторгающих этот хаос...
Экран погас. Мы робко пошли дальше... Большие комнаты, причудливо оформленные длинными занавесями, свисающими из-под крыши, железными несгораемыми шкафами, фотографиями. И тексты на больших черных таблицах, с белыми буквами. На английском, немецком и чешском языках. В зале поменьше опять экран, на котором непрерывно сменяются рисунки Кафки, так что получается мультфильм. Письменный стол, человек, человек без опоры. Он летит или падает? Это одно и то же? Он падает в никуда. Попадает за тот же стол. Так без конца. Каждый вечер проваливаться в темноту, в не-жизнь. Каждое утро - фабричный дым, непрозрачные стекла, обыденность, которая сильней всего, даже небытия... может, она и есть небытие? она сбивает людей в толпу и одновременно ставит между ними непреодолимые невидимые барьеры. Каждый сам по себе. Каждый бьется в персональной клетке. У меня окрепло ощущение, что я бреду по внутреннему пространству души или сознания, где все случайно и преднамеренно, все перепутано и выставлено на обозрение с неуклюжей медицинской прямотой, как эти балки-ребра... Духота даже щипала глаза. Хотелось убежать, но что-то удерживало. Кто... кто бывал раз в анатомическом театре, тот поймет меня.
Мы оказываемся в пустой, совсем пустой комнате, с двумя зеркальными стенами и экраном. На несколько секунд наступает кромешная темнота... без единого лучика... потом засветился экран. Бесплодная растрескавшаяся земля, по которой идет человек. Его сбивает с ног порыв ветра, суховея, несущего смерть. Или это?.. клубы пыли и дыма, принимающие формы башен. Замок. Он ощерился своими стенами. Он вырастает из земли. Он разрушается и тут же появляется вновь. Он начало и конец. Как это облако... вы знаете, его рисуют на картинках и плакатах... похожее на гриб.
Зеркало умножает картину, и ты понимаешь, что и ты - там. Не спрячешься за стены. Не убежишь искать спасения прочь от них. Всюду растрескавшаяся земля под твоими ногами. Всюду настигает дыхание пустыни. Пустоты.
Кажется, никогда еще я так не радовался электрическим свечам!
Мы шли, так скоро, как только позволяют приличия, по бесконечному коридору с несколькими поворотами, по обе стороны до самого потолка там все ящички, железные выдвигающиеся ящички с налепленной буквой "К". им нет конца. Но вот впереди какая-то дверь. Эро несколько отстал от нас. Вдруг тишину этой канцелярии разорвал звонок. Пронзительный, механический, бездушный звонок телефона, стоящего в углу на полочке. Пауза - снова звонок. Пауза- звонок. Словно на другом конце провода знают, что есть кому поднять черную трубку. И что этот кто-то не выдержит и поднимет ее, сколько бы он не затаивался среди ящиков...
Вилат глубоко вздохнул.
- Я не знаю, зачем... если вы хотели пошутить, Мари-Жан... мне кажется, они не шутят.
Он продолжал, обращаясь ко всем:
- Эро направился к телефону. Я закричал, или мне показалось, что закричал: "не трогайте! не отвечайте!" Антуан схватил меня за плечи и вытолкнул за дверь и сам выскочил вслед за мной. Через минуту появились Бертран и Эро. Наверное, он все же не снял эту черную трубку, мелькнуло у меня. И было нелепое чувство, что мы избежали опасности...
Мы находились в больничной палате. Стены обтянуты были белым, и таблицы были белые, а шрифт - черным, как в обычной книге. Свет, может, был и не ярче, но благодаря белому его казалось больше. Освобождение. Смерть. Разрешение всех противоречий. Конец всем страхам. Умиротворение.
Мы вышли во двор, спустились к реке. Там было безлюдно, но еще вовсю сияло солнце, хоть и клонилось к горизонту. Ветер, свежий и теплый, над нашими головами гнал пушистые белые облака. И трава была совсем еще зеленая, как летом. И земля отдавала накопленное тепло.
"Это мир глубоко несчастного человека, - сказал я. - Но это мир ненастоящий. Или, пусть так, это не весь мир."
"Это не искусство, - сказал Антуан. - Это просто болезнь."
"Бред тоже может оказаться искусством, - возразил Эро, очевидно, с целью подразнить нас. - Во всяком случае, мы на себе испытали силу его воздействия."
"Пойдите на экскурсию в дом скорби - и вы получите тот же эффект!" - я вспомнил, как однажды был на лекции Корвизара в Шарантоне. Мне хватило впечатлений.
"Не могу сказать, искусство ли литература, подобная сочинениям Кафки и близкая его внутреннему миру, - заговорил Бертран, - однако мне вспомнился Гофман, его мир угрожающей обыденности, наполненный мудреными механизмами... Должно быть, тридцатые годы тех двух столетий, девятнадцатого и двадцатого, реакционны и затхлы, побуждают человека погрузиться в собственные сны и неврозы, а мир сквозь такую призму выглядел вдвойне мрачным и безысходным."
"Лейтмотив Кафки - бессилие, зависимость и вина, ни за что и за все, - ответил Эро. И вдруг сказал: - А ведь я поднял трубку."
"И... и что же?" - произнесли мы в один голос.
"Ничего. Я сказал - слушаю вас. Это словно вызвало осечку. Трубку положили, как будто ошиблись."
"А кто?.."
"Понятия не имею. Кто бы ни был, он, вероятно, ожидал услышать напряжение в голосе, страх, но никак не любопытство."
Мы сидели на зеленой подстриженной траве у реки, в центре Европы, и говорили о других эпохах. Не наших. "Принесу я лучше мороженое", - подвел итог Антуан. И поднялся на набережную, а я увидел прямо перед нами нечто необыкновенное, чего до сих пор не замечал, увлеченный своими мыслями и разговором. И не я один, как видно, потому что Бертран и Эро воскликнули разом: "Шар Монгольфьеров!"
Это была ожившая гравюра Лоне, знакомая и вам, граждане века "ХаХа". Шар парил над Влтавой, управляемый с земли длинными канатами; под шаром была корзина, а в ней люди.
"Это - метеоисследования?" - предположил я, так как читал про шары-зонды.
"Наверное, оттуда наблюдают за порядком в городе и на реке", - сказал Бертран.
"Это аттракцион, - сказал Эро. - Подойдем ближе!"
Антуан с мороженым к нам присоединился. Мари-Жан оказался прав: за сотню крон можно было полетать на шаре двадцать минут. Кстати, там была не корзина, а скамейка с подножкой и ограждением, всего-навсего тонкая перекладина. У меня дыхание перехватило, еще на земле. Но отказаться от такого, упустить случай...
Из нас из всех только Эро летал в самолете. Он не колебался ни минуты и спросил лишь, кто с ним. Скамейка рассчитана на двух человек. Антуан занял второе место.
Пока они плавали в воздухе, я попытался расспросить хозяина шара, что же внутри - теплый воздух или легкий газ. Да, гражданин Лавуазье рассказывал про водородные и гелиевые шары. Как забавно: если выделить много гелия из воздуха, шар, им наполненный, может плыть в том же воздухе... Чайки и голуби в недоумении проносились мимо разноцветного купола. А людей это зрелище не так и удивляло.
"Надумали, пане?" - обратился к нам владелец аттракциона. Эро и Антуан были оба немного бледны, но улыбались. А я - я и не думал. Иногда думать вредно. Я уселся на скамейку, Бертран рядом.
Как передать это ощущение мгновенной слабости, когда уходит из-под ног земля, шар отрывается и начинает подниматься, какими словами описать охватившую меня веселую жуть и восторг?!.. Это еще страшнее, чем колесо обозрения, и еще интереснее, ведь мы действительно летим!..
Почувствовав себя немного уверенней, я стал вертеть головой и разглядывать те здания, дворцы и церкви, которыми мы любовались на наших прогулках, скверы и парки, мосты, и по-настоящему оценил рельеф - ведь Прага расположена, как Рим, на семи холмах.
Потом я отважился посмотреть в небо. Мы поднялись не так уж высоко, футов на сто-полтораста, но небо стало ближе, голубизна его - темней. И шум города с его каретами, конками, уличной музыкой и тысячами людских голосов, остался внизу. Вокруг нас был только тихий свист ветра. Да, ветер был сильней, чем выше мы поднимались. И слепящее солнце. Хорошо, что Антуан отдал Бертрану свои темные очки, а я прикрыл глаза ладонью.
Как можно после этого верить в черно-белый мир Кафки? Мир разноцветен.
- Хочу воздушный шар, - потребовала Эжени посреди общего молчания. - Граждане, в Республике должен появиться собственный воздушный шар.
далее.
Три дня нас баловало солнце, а на четвертый зарядил сильнейший дождь, под которым мы промокли, но все равно у меня не осталось ощущения мрачности. По утрам воздух похож на прозрачную вуаль; солнечный свет рассеивается в дымке, смазывает резкие контуры церквей и башен. Особенно хорошо это наблюдать с Вышеграда. И панорама с семью мостами видна.
В первый вечер, когда стало темнеть - так странно! будто в ущельях гор, на улицах сгущаются сумерки, а небо еще светлое, и закатные лучи гуляют по крышам, по чердачным окошкам, - мы подошли к
Пороховой башне. Темная, словно закопченая, снизу она казалась почти черной, но на ее стенах горели маленькие свечки. Надо было приглядеться, чтобы различить фигурки ангелов. Их-то золотые крылья и отражали вечернее солнце...
Я хочу сказать, что мы увидели и другую Прагу, Прагу Грегора Замзы, но лишь в музее. Но про это после.
Там уютно. И хоть старая часть города занимает не такую уж маленькую площадь, больше, пожалуй, чем в Париже, путь от Градчан до Старомеской площади преодолевается без усилий. Когда другие
путешественники поехали в Карловы Вары, мы пошли сначала к Моцарту, потом... Стояла настолько теплая погода, что каштаны надумали цвести!
Представьте: порыжевшие жухлые листья, спелые плоды и бело-розовые свечки - на одной ветке!.. А какие красивые дома! Каждый просится на рисунок. Набережные - это театр модерна. Настоящий театр. Сцены и целые спектакли на фасадах. Жаль, что эти провода и фонарные столбы иногда портят кадр.
А еще мы видели Танцующий дом. Дама в платье-рюмочке, на ее талии лежит рука кавалера; они танцуют фокстрот.
Пожалуй, это самое экстравагантное строение, что я запомнил, но оно не нарушает гармонию. А есть здания, улицы и кварталы, которых перемены и вовсе не коснулись. Например, Ратуша, Малостранская площадь
Петров, теперь Карлов, мост
,Королевский дворец
или Национальный театр.
Или концертный зал Рудольфинум...
А в Богемии была революция? Какой, оказалось, трудный для нас вопрос! Вот про поляков можно с уверенностью говорить, что у них революции в крови. Где б на земном шаре, в какое б время
ни происходила революция, в ней непременно участвует хотя бы один поляк... Кто сказал? Не помню. Но вот у нас Клод Лазовски, он жил тогда в предместьи Сент-Антуан...
- Ян Гус. Ян Жижка, - привел примеры Филипп.
- Я не забыл! Но гуситские войны - они... похожи на войны гёзов во Фландрии. А Жижка...
- А Жижка - первый уравнитель и коммунист! - вставила Клер-Роза.
- Ну, можно так сказать, - согласился Вилат. - А революций в Богемии все-таки было две. В 1848 году - деревянная гравюра, видите? это Карлов мост.
- А вторая? - спросил Камил.
Луи Толстый, который, несмотря на сумбурное изложение, слушал Вилата терпеливо, ответил с точностью до дня: 14 ноября 1918 года.
- Толстяк знает, а ты нет, - шепнула Лола, подтолкнув Камила в бок.
- А "бархатная революция" девяносто первого? - напомнила Тереза-с-Юга.
- Странное дело, теперь они называют революциями все подряд, - резко отозвался Бийо, - Особенно то, что к революции отношения не имеет. Не повторяй ты их глупости.
- Не буду, - иронически согласилась Тереза, поигрывая часиками. - Вилат, ты говори, говори.
- Нас научили отличать гуситские церкви. Если есть "балкончик" с четырьмя башенками под шпилем, он символизирует чашу, знак причащения мирян вином. Но богемцы, в отличие поляков, к церкви, как видно, равнодушны. Да-да-да! Вечером мы гуляли и заходили в церкви, попадавшиеся по пути, те, что казались интересными по архитектуре или с каким-нибудь необычным названием. Четыре или пять - они были совершенно пусты. И все же священники служили вечерню. Были только мы с Бертраном и турист из Нового света. То ли он тоже интересовался архитектурой, то ли его туда привела потребность в молитве, но первое вероятнее. Высоченный гражданин со странно подстриженной седой бородкой, точно шкипер у нас на реке. И с огромным рюкзаком. Когда мы столкнулись в очередной церкви третий раз, мы просто рассмеялись.
И монахи толпами не ходят по Праге, в отличие от Кракова... А зато в Кракове мы видели, как детей ведут на конфирмацию. Девочки в воздушных белых платьицах, мальчики в костюмах с галстучками, нарядные мамы и папы, букеты и целые корзинки замечательных цветов. Право, а таких красивых нарядов и букетов не видал даже в Лиможе, даже в Париже... Родители и родственники ожидали у костела окончания церемонии. До чего они были трогательные. У них был настоящий праздник. Мне вспомнилась наша конфирмация, в один год и день с Жанеттой. Я был счастлив. И дал себе зарок отныне быть совсем хорошим, не таскать склянки с ляписом у папы и не лакомиться тайком вареньем из буфета...
- А я думала, там не конфирмуют больше, - заметила Эжени. - Я помню, не захотела, чтоб мне священник положил в рот облатку, и подставила ладонь.
- Поляки, как я тоже отметил, очень религиозны, - сказал ББ, - Мы имели возможность сравнить меж собой два религиозных центра, в Моравии и в Польше. Посетители кафедрального собора в Ольмюце - любопытствующие путешественники, а в епископском дворце мы и вовсе были вдвоем, тогда как в Ченстохово туристы растворяются в толпе паломников... Быть может, - продолжал он глубокомысленно, - это имеет объяснение не столько собственно в религиозности, сколько в том, что польская католическая церковь взяла на себя роль защитницы традиций и национальной независимости. Мы были свидетелями тому, как воскресная месса превратилась в политический митинг. Епископ начал проповедь с напоминания о необходимости хранить ценности семьи, родственных связей и через них сохранять дух народа. Противником нравственных устоев и народной самобытности он называл те силы, что желают разрушить естественные связи, нивелировать всех по единому образцу. Эти силы, говорил он, - сторонники Евросоюза... Меня весьма удивила эта резкая откровенность. Положим, дело происходило накануне выборов в парламент (Вилат подсказал: "сейм"), да, в сейм, и церковь выступает на стороне определенной партии. Но священник римско-католической церкви, проповедуя в столь значительном духовном центре не только Польши, но и Европы, не может выражать мнение, идущее вразрез с политикой Ватикана...
- Да, - подтвердил Вилат, - этого мы совершенно не поняли. А проповедь, если от содержания отвлечься, была построена красиво, по всем канонам риторики!
Бийо заметил, что священников-диссидентов можно найти в любой эпохе.
- Значит, потом его сняли с должности, - хихикнула Эжени.
- Они же так рвались в Евросоюз, - бросил Жорж, - эти поляки. Рассчитывали, что их будут так же содержать, как содержал Варшавский договор...
- А можно про Варшавский договор потом, граждане? - храбро перебила Бабетт. - Вилат, дальше! Мне очень понравилось про ангелов на башне и про детей с букетами.
- Расскажи, как мы едва не опоздали на вокзал по твоей милости, - предложил Антуан.
- Но он же первым и придумал, как туда пройти, - вежливо-решительно возразил ББ.
- Я не виноват, что там все так построено и у вокзала два входа!.. А было уже совсем темно, и мы с самого раннего утра ходили и смотрели, до головокруженья, и ничего удивительного, что немного заблудились. Смотрите! Это проспект святого Вацлава. Кто он? Он... он... в общем, святой. Покровитель. А может, король. Одно я могу сказать наверняка - проспект построен много спустя после его жизни :). Там стеклянные дома и огромные магазины в несколько этажей. Мы зашли в книжный - о-о-о, граждане, это... От одной улицы до другой! не знаю, сколько там арпанов. Час был поздний, магазин пора было закрывать, но продавцы нас не стали выгонять и ждали, пока мы что-нибудь выберем. Мы купили две книги и красивый календарь с фотографиями. Я никогда и вообразить не мог, что бывают такие громадные и светлые книжные лавки, потому что до этого мы заходили к букинистам, в обычные тесные лавчонки, где пахнет отсыревшей бумагой и книжной пылью...
- Вид у вас был, как у лунатика, - заметил Мари-Жан, - когда вы шли в обнимку с книгами к кассе, по пустой и ярко освещенной галерее.
- Вам-то не впервой, - чуть смутился Вилат, - а я такого еще не видал. Та лавка на улице Риволи куда меньше, и мы не попали внутрь.
- Они там поздно ложатся спать? - спросила Бабетта.
- Обычно лавки работают до восьми или девяти пополудни, - отвечал Антуан. - Но есть и круглосуточные. Концерты и спектакли заканчиваются около одиннадцати. Ночные клубы работают до утра, само собой. А обыватели - наверное, ложатся в полночь.
- Они и встают не слишком рано, - добавил Вилат, - особенно в выходной. В воскресенье в десять утра улицы еще пустынны.
- А вокзал? - напомнила Лола.
- На вокзале нас должен был ждать дилижанс, чтобы отвезти в отель. Можно было добраться и на конке, но раз подают дилижанс... Мы полюбовались на сияющий огнями проспект, на внушительный национальный музей за спиной у святого Вацлава, и неспеша пошли к вокзалу. Рядом с ним сквер. Времени еще достаточно, мы с Бертраном исследовали соседний улицы, как вдруг... Нам говорили, что тут есть красивая синагога, и вдруг она прямо перед нами. В европейском городе, на узкой улице, в оранжевом свете фонарей, со всей восточной пышностью узора и красок, не потерявшихся даже в темноте!.. Было слишком темно, чтобы фотографировать, да и мы так растерялись, что и не подумали об этом.
Ну вот. Вернулись мы в сквер, сели на лавочку, стали листать книги. Подошел Антуан и еще две гражданки из нашей группы. А дилижанса нет. Более того - мы начинаем понимать, что такой большой экипаж, как наш, тут вовсе не проедет... Оставалось каких-нибудь шесть-семь минут до назначенного срока, когда меня осенило. Мы же самый первый раз выходили из дилижанса и шли через какой-то подземный переход! Бросаю взгляд на карту - и понимаю, что вокзал расположен как остров Сите меж двух рукавов Сены, дорога, по которой мы шли от святого Вацлава, раздваивается. Мы находимся с одной стороны, а стоянка дилижансов - по другую. Антуан ругается, барышни едва не плачут, Бертран их всех пытается успокоить... "Бежим! - говорю я, - в переход!" - и мы побежали и успели вовремя. Эро нас встретил, уверяя, что предвидел такую ситуацию, но, по-моему, на сей раз он хвастался своею проницательностью...
- Я не ругался, - только и произнес Антуан.
- А по реке вы катались? - Анриетта не рискнула выговорить "Влтава".
- О, конечно! Там нарочно придуманы прогулочные катеры с закрытой и открытой палубами, они курсируют туда-сюда, до порогов, поднимаются и опускаются на шлюзах, а ты сидишь, любуешься окрестностями... Это скала с остатками каменной купальни легендарной княгини Либуше.
Это основательница чешской королевской династии... Рядом с ней? Ее муж. Он был главным военачальником чешского войска. На Вышеграде в парке четыре скульптуры, и все Либуше и Пшемысл.
- Феминистка-а, - удивленно протянул Камил.
- Речка небольшая? - с оттенком пренебрежения уточнил Жорж.
- Не меньше Сены! - возразил Вилат. - И куда более норовистая, почти как наш Крёз!
- Ваш Крёз - эталон, - буркнул Жорж, но совсем тихо, потому что Луиза предостерегающе дернула его за полу сюртука.
- А там было большое наводнение, верно? - уточнила Клер.
- Да, несколько лет назад по их календарю. Нам показывали следы уровня воды на зданиях. Но все отремонтировано, так что почти незаметно.
- А что теперь в Королевском дворце? Правительство?
- Да, теперь это дворец президента. На площади перед ним стоит памятник первому президенту республики... Как его зовут, Бертран? Что-то похожее на Клода Мазорика...
- Томаш Массарик. Он возглавил республиканское правительство в 1918 году.
- Там много разных дворцов. Они или музеи, или государственные учреждения.
- А собор, собор?! - нетерпеливая Эжени вертелась на стуле. - Вы заходили туда?!
- Ах, конечно же!.. - Вилат сделал паузу. - Он построен по тому же типу, что кафедральный собор в Бурже и Нотр-Дам в Париже, но что меня поразило, едва я очутился внутри, - свет. То ли витражи пропускают столько солнца? Это пространство под сводами, заполненное светом, меня заворожило, и я бы точно растянулся на плитах, потому что не глядел под ноги.
Часовни в нишах, алтарь, рака с мощами, - это все у меня как-то расплылось. И еще у меня осталось чувство, что была какая-то музыка. Какой-то хор... на самом деле был просто многократно усиленный и отраженный шум шагов, голоса, щелканье фотоаппаратов...
Мишель, в качестве скептика вольнодумца, слушал с легкой улыбкой. У Эжени блестели глаза - не столько умилением, сколько азартом певицы, вообразившей, какова должна там быть акустика. А Мария-Терезия, незаметно для себя самой, сложила ладони благоговейно.
- А в каких еще музеях вы были? - осторожно вернул к реальности Филипп.
- Мы? Мы зашли поздороваться с Бенджаменом Сметаной. В музее Шарля Чапека мы не были, потому что он где-то за городом. Эро сманил Антуана в галерею Альфонса Мухи. А еще мы были в Еврейском квартале и в музее Франсуа Кафки.
- Про еврейский квартал расскажи! - попросил Камил. - Им не стыдно иметь гетто? И как комиссия по правам человека на это смотрит!
- Какое гетто, - отмахнулся Антуан.
- Это один из самых модных районов города, - подтвердил Вилат, - что оказалось для нас полной неожиданностью.
Экскурсию в Йозефов, он так называется, советовала тетя. В Кракове тоже есть еврейский квартал, Казимеж, живописный, но необитаемый... С тех пор как оттуда в шестидесятые годы выехали люди жить в Израиле и Новом свете, там никто не селится. Но и ничего не разрушает. Там есть дома тринадцатого века, семь синагог, самой старой из которых семьсот лет, и ресторан с еврейским интерьером, кухней и музыкой. Чего-нибудь подобного мы ожидали и в Праге. Но Йозефов был заново построен в наше почти время, при Иосифе Втором. Богатый, удобный и довольно красивый, но никакого колорита, если не считать старого кладбища, синагоги, на чердаке которой, по преданию, обитал Голем, да проходящих время от времени иудеев в черных сюртуках, шляпах и с пейсами. Там и сейчас живут в основном члены иудейской общины, одной из крупнейших в Европе. Но, как говорила наша гид Наташа, а она-то знает, поскольку сама принадлежит к этой нации, такая ироничная, остроумная и грамотная гражданка, в этой общине в основном немцы и чехи, принявшие иудаизм и ставшие роялистее короля и святее папы римского...
- Зачем? - не удержался Бийо.
- Ну, из-за политики какой-то, - улыбнулся Вилат. - Я понял, что они так делают ради каких-то социальных гарантий, которых не дает государство, а во-вторых, руководители общины имеют влияние в муниципалитете и в парламенте... Словом, хоть испытательные условия довольно строгие, люди стараются войти в общину. Значит, это связано с какими-то выгодами... В любом случае, - заключил он, - вера и этнические предпочтения тут ни при чем.
- Гражданин Вилат, - поинтересовался Луи-Шарль, - а вы видели часы, которые ходят наоборот?
- Видели. Только это выдумка мастера, их сделавшего. Евреи в жизни пользуются самыми обычными часами.
- А Кафка жил в еврейском квартале? - тихо прозвучал вопрос Станиславы.
Вилат кивнул.
- Кафка - символ Праги. Сколько мы встретили сувениров с его портретами и рисунками!.. Каким-то образом мы вышли к дому, где жила семья Кафки. Мы не искали его нарочно, но вдруг увидели памятную табличку. В первом этаже сувенирная лавка. На вопрос, где музей, нам указали точный адрес и сообщили, как пройти.
Мы третий раз за день прошли Карлов мост и наконец нашли. Пройдя через книжно-сувенирную лавку во внутренний дворик двухэтажного особняка, приблизились к двери музея.
Я ожидал иного, конечно. Интерьеров, вещей, документов, фотографий. Фотографии там есть, но и только. Это мемориальный музей. Или... музей-настроение. Или... как это называется? Performance. Там это обычное дело, но мы были сначала поражены и все думали, что вот-вот мы войдем в сам музей...
Мы поднимались по скрипучей лестнице. Кругом торчат неприкрытые деревянные балки и... всякие другие конструкции, как скелет живого дома, а пол и стены затянуты темной тканью, при тусклом мертвящем свете не то пыльно-черной, не то грязно-коричневой... Фотографии - большие, как картины. Шум ветра и льющейся воды, резкий крик ворона сопровождает нас...
(О том, что он вздрогнул в первый миг, Вилат не сказал, но и догадаться нетрудно.)
Перед нами оказался экран, по которому движутся световые пятна, какие-то тени... Они становились четче... Вот конка несется прямо на нас... Вот дымят трубы огромного завода и у ворот его копошатся людские фигурки. Вот прорезает небо уже знакомая нам башня святого Витта... Какие-то газеты мелькают... булыжная мостовая... снова рельсы конки, женское лицо под вуалью, жандарм, узкие улицы... И над этим хаосом, из него, проступает портрет. Черты лица стерты, все сосредоточено в глазах, выражающих и отторгающих этот хаос...
Экран погас. Мы робко пошли дальше... Большие комнаты, причудливо оформленные длинными занавесями, свисающими из-под крыши, железными несгораемыми шкафами, фотографиями. И тексты на больших черных таблицах, с белыми буквами. На английском, немецком и чешском языках. В зале поменьше опять экран, на котором непрерывно сменяются рисунки Кафки, так что получается мультфильм. Письменный стол, человек, человек без опоры. Он летит или падает? Это одно и то же? Он падает в никуда. Попадает за тот же стол. Так без конца. Каждый вечер проваливаться в темноту, в не-жизнь. Каждое утро - фабричный дым, непрозрачные стекла, обыденность, которая сильней всего, даже небытия... может, она и есть небытие? она сбивает людей в толпу и одновременно ставит между ними непреодолимые невидимые барьеры. Каждый сам по себе. Каждый бьется в персональной клетке. У меня окрепло ощущение, что я бреду по внутреннему пространству души или сознания, где все случайно и преднамеренно, все перепутано и выставлено на обозрение с неуклюжей медицинской прямотой, как эти балки-ребра... Духота даже щипала глаза. Хотелось убежать, но что-то удерживало. Кто... кто бывал раз в анатомическом театре, тот поймет меня.
Мы оказываемся в пустой, совсем пустой комнате, с двумя зеркальными стенами и экраном. На несколько секунд наступает кромешная темнота... без единого лучика... потом засветился экран. Бесплодная растрескавшаяся земля, по которой идет человек. Его сбивает с ног порыв ветра, суховея, несущего смерть. Или это?.. клубы пыли и дыма, принимающие формы башен. Замок. Он ощерился своими стенами. Он вырастает из земли. Он разрушается и тут же появляется вновь. Он начало и конец. Как это облако... вы знаете, его рисуют на картинках и плакатах... похожее на гриб.
Зеркало умножает картину, и ты понимаешь, что и ты - там. Не спрячешься за стены. Не убежишь искать спасения прочь от них. Всюду растрескавшаяся земля под твоими ногами. Всюду настигает дыхание пустыни. Пустоты.
Кажется, никогда еще я так не радовался электрическим свечам!
Мы шли, так скоро, как только позволяют приличия, по бесконечному коридору с несколькими поворотами, по обе стороны до самого потолка там все ящички, железные выдвигающиеся ящички с налепленной буквой "К". им нет конца. Но вот впереди какая-то дверь. Эро несколько отстал от нас. Вдруг тишину этой канцелярии разорвал звонок. Пронзительный, механический, бездушный звонок телефона, стоящего в углу на полочке. Пауза - снова звонок. Пауза- звонок. Словно на другом конце провода знают, что есть кому поднять черную трубку. И что этот кто-то не выдержит и поднимет ее, сколько бы он не затаивался среди ящиков...
Вилат глубоко вздохнул.
- Я не знаю, зачем... если вы хотели пошутить, Мари-Жан... мне кажется, они не шутят.
Он продолжал, обращаясь ко всем:
- Эро направился к телефону. Я закричал, или мне показалось, что закричал: "не трогайте! не отвечайте!" Антуан схватил меня за плечи и вытолкнул за дверь и сам выскочил вслед за мной. Через минуту появились Бертран и Эро. Наверное, он все же не снял эту черную трубку, мелькнуло у меня. И было нелепое чувство, что мы избежали опасности...
Мы находились в больничной палате. Стены обтянуты были белым, и таблицы были белые, а шрифт - черным, как в обычной книге. Свет, может, был и не ярче, но благодаря белому его казалось больше. Освобождение. Смерть. Разрешение всех противоречий. Конец всем страхам. Умиротворение.
Мы вышли во двор, спустились к реке. Там было безлюдно, но еще вовсю сияло солнце, хоть и клонилось к горизонту. Ветер, свежий и теплый, над нашими головами гнал пушистые белые облака. И трава была совсем еще зеленая, как летом. И земля отдавала накопленное тепло.
"Это мир глубоко несчастного человека, - сказал я. - Но это мир ненастоящий. Или, пусть так, это не весь мир."
"Это не искусство, - сказал Антуан. - Это просто болезнь."
"Бред тоже может оказаться искусством, - возразил Эро, очевидно, с целью подразнить нас. - Во всяком случае, мы на себе испытали силу его воздействия."
"Пойдите на экскурсию в дом скорби - и вы получите тот же эффект!" - я вспомнил, как однажды был на лекции Корвизара в Шарантоне. Мне хватило впечатлений.
"Не могу сказать, искусство ли литература, подобная сочинениям Кафки и близкая его внутреннему миру, - заговорил Бертран, - однако мне вспомнился Гофман, его мир угрожающей обыденности, наполненный мудреными механизмами... Должно быть, тридцатые годы тех двух столетий, девятнадцатого и двадцатого, реакционны и затхлы, побуждают человека погрузиться в собственные сны и неврозы, а мир сквозь такую призму выглядел вдвойне мрачным и безысходным."
"Лейтмотив Кафки - бессилие, зависимость и вина, ни за что и за все, - ответил Эро. И вдруг сказал: - А ведь я поднял трубку."
"И... и что же?" - произнесли мы в один голос.
"Ничего. Я сказал - слушаю вас. Это словно вызвало осечку. Трубку положили, как будто ошиблись."
"А кто?.."
"Понятия не имею. Кто бы ни был, он, вероятно, ожидал услышать напряжение в голосе, страх, но никак не любопытство."
Мы сидели на зеленой подстриженной траве у реки, в центре Европы, и говорили о других эпохах. Не наших. "Принесу я лучше мороженое", - подвел итог Антуан. И поднялся на набережную, а я увидел прямо перед нами нечто необыкновенное, чего до сих пор не замечал, увлеченный своими мыслями и разговором. И не я один, как видно, потому что Бертран и Эро воскликнули разом: "Шар Монгольфьеров!"
Это была ожившая гравюра Лоне, знакомая и вам, граждане века "ХаХа". Шар парил над Влтавой, управляемый с земли длинными канатами; под шаром была корзина, а в ней люди.
"Это - метеоисследования?" - предположил я, так как читал про шары-зонды.
"Наверное, оттуда наблюдают за порядком в городе и на реке", - сказал Бертран.
"Это аттракцион, - сказал Эро. - Подойдем ближе!"
Антуан с мороженым к нам присоединился. Мари-Жан оказался прав: за сотню крон можно было полетать на шаре двадцать минут. Кстати, там была не корзина, а скамейка с подножкой и ограждением, всего-навсего тонкая перекладина. У меня дыхание перехватило, еще на земле. Но отказаться от такого, упустить случай...
Из нас из всех только Эро летал в самолете. Он не колебался ни минуты и спросил лишь, кто с ним. Скамейка рассчитана на двух человек. Антуан занял второе место.
Пока они плавали в воздухе, я попытался расспросить хозяина шара, что же внутри - теплый воздух или легкий газ. Да, гражданин Лавуазье рассказывал про водородные и гелиевые шары. Как забавно: если выделить много гелия из воздуха, шар, им наполненный, может плыть в том же воздухе... Чайки и голуби в недоумении проносились мимо разноцветного купола. А людей это зрелище не так и удивляло.
"Надумали, пане?" - обратился к нам владелец аттракциона. Эро и Антуан были оба немного бледны, но улыбались. А я - я и не думал. Иногда думать вредно. Я уселся на скамейку, Бертран рядом.
Как передать это ощущение мгновенной слабости, когда уходит из-под ног земля, шар отрывается и начинает подниматься, какими словами описать охватившую меня веселую жуть и восторг?!.. Это еще страшнее, чем колесо обозрения, и еще интереснее, ведь мы действительно летим!..
Почувствовав себя немного уверенней, я стал вертеть головой и разглядывать те здания, дворцы и церкви, которыми мы любовались на наших прогулках, скверы и парки, мосты, и по-настоящему оценил рельеф - ведь Прага расположена, как Рим, на семи холмах.
Потом я отважился посмотреть в небо. Мы поднялись не так уж высоко, футов на сто-полтораста, но небо стало ближе, голубизна его - темней. И шум города с его каретами, конками, уличной музыкой и тысячами людских голосов, остался внизу. Вокруг нас был только тихий свист ветра. Да, ветер был сильней, чем выше мы поднимались. И слепящее солнце. Хорошо, что Антуан отдал Бертрану свои темные очки, а я прикрыл глаза ладонью.
Как можно после этого верить в черно-белый мир Кафки? Мир разноцветен.
- Хочу воздушный шар, - потребовала Эжени посреди общего молчания. - Граждане, в Республике должен появиться собственный воздушный шар.
![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
no subject
Date: 2008-08-02 06:12 pm (UTC)Пражский дракон, похожий на горгулью (http://static.diary.ru/userdir/8/1/3/6/813609/32018747.jpg)
Черный человек, заказавший Моцарту Реквием (http://static.diary.ru/userdir/8/1/3/6/813609/32018863.jpg)
Часы на Ратуше (http://static.diary.ru/userdir/8/1/3/6/813609/32018859.jpg)
Кеплер и Тихо де Браге (http://static.diary.ru/userdir/8/1/3/6/813609/32018763.jpg)
no subject
Date: 2008-08-03 09:36 am (UTC)Прекрасный город. И Прага звучит так же маняще, как Париж. (Но все же не так, как Венеция :))) )
А Кафка - человеку, больному желтухой, весь мир кажется желтым. Но это не значит, что мир действительно желтый. Помнится, вы однажды разговаривали об искусстве. Слегка повторюсь:
В творчестве всегда есть два начала. Самовыражение и обобщение.
Если преобладает обобщение, творчество такого художника не согрето его собственным огнем и потому холодно.
Если преобладает самовыражение, такое творчество не заинтересовывает и не увлекает, частный случай остается не больше чем частным случаем. Огонь горит, но никого не греет и не обжигает.
Таков и Кафка.
Только перепуганная Европа начала века и могла поднять так высоко этого писателя.
А Вы не хотите рассказать, Мари-Жан, о галерее Мухи? :)
no subject
Date: 2008-08-03 05:55 pm (UTC)no subject
Date: 2008-08-03 06:01 pm (UTC)no subject
Date: 2008-08-03 02:41 pm (UTC)Надеюсь на продолжение, джентльмены.
Поскольку речь зашла отдельно про Кафку. Мне его сюжеты напоминают многими любимый "Маятник Фуко" У.Эко. Мания преследования создает преследование.
ИМХО, роман примерно того же времени, "Маленький человек, что же дальше?" Ганса Фаллада, передает состояние "бессилия и вины за все и ни за что", намного сильней, чем Кафка. Хотя внешне сюжет очень простенький.
А верно Вы подметили, мистер Бертран. Тема "маленького человека" повторяется в 20-30 годы и 19 века, и 20. Действительно.
офф-топ
Date: 2008-08-03 02:41 pm (UTC)Re: офф-топ
Date: 2008-08-03 05:48 pm (UTC)no subject
Date: 2008-08-03 07:00 pm (UTC)