"дело Пшибышевской" (часть 4)

[.livejournal.com]

предыдущая часть

- Высокие идеи прокладывают себе дорогу в повседневности. Трагедия принимает образ житейской мелочи и обыкновенных людей – и может даже выглядеть «пошленьким фарсом». Это тот эстетический принцип, которому следовала литература – не только в 19-м и 20-м столетиях… он известен. Прежде чем начинать писать, мы уже знаем, будет ли это «корнелевская» трагедия или – вполне реалистичное произведение, в котором мысли и идеи не декламируются, а проявляются больше в эмоциях, второстепенных деталях. Такой выбор сделала и я, руководствуясь своим видением темы, оценивая свои возможности и поставив перед собой определенные задачи… (Неожиданно.) Скажите, Колло д’Эрбуа, что на самом деле Вас настолько задело в моей пьесе, что Вы не пожалели труда создать процесс?.. За который я Вам бесконечно признательна.
Потому что Вы открыли передо мной бесценную возможность, какую мало кто имел. (Пауза. Несколько жестче.) Для меня было бесконечно важно увидеть, в ком, в чем и насколько я ошибалась, увидеть, в чем была права, узнать, кто и как оценивает мою интерпретацию, и почему…
Литературные герои и театральные персонажи в какой-то степени являются марионетками всегда – по определению. Потому что они не идентичны людям, потому что они подчиняются законам литературной и сценарной логики. Кому это знать, как не Вам. Цель наша всегда – добиться сходства, правдоподобия, но не идентичности.
Но есть другое. Когда автор не должен изменять общий, внешний, видимый контур событий, когда финал его произведения заранее предрешен фактом, он должен сперва найти, разглядеть или воссоздать причины такого финала – в реальности, чтобы затем в концентрированном виде показать эти причины в сюжете.
Вот чему на самом деле подчиняются персонажи. Я работала с теми самыми источниками, о которых вы говорили, с теми самыми «рассыпанными» образами, или «масками», но отдавала предпочтение тому, где могла услышать речь от первого лица… (задерживается взглядом на Бийо, переводит глаза на Вилата, потом Барера и, наконец, Максимилиана) …пытаясь представить человека, приблизиться к его пониманию через создание своего образа… (Как будто давая себе короткую передышку и позволяя отвлечься.) Ответить на вопрос, зачем мне понадобился каждый из вас, почему – именно вы, нетрудно. Затем, что нужно было показать разные стороны конфликта: разочарование в идее и неверие в способность вождя Революции разрешить назревшие противоречия, страх и ярость, вызванная этим унизительным страхом, и обманутые чувства, и иной выбор дальнейшего пути Республики, и ошибочное понимание вины других и своей… (К Вилату.) Кто как не присяжный Трибунала мог дать картину обезумевшей машины террора? И кто как не молодой человек, не имеющий ясных убеждений, не обладающий силой воли и духа, нуждающийся в постоянном руководстве и ориентире и выбирающий их случайно, мог обнаружить двойственность общего отношения к нему, трудность принятия окончательного решения – для каждого? эту амбивалентность odi et amo?..
Но – это лишь половина правды. Я могу так же, как Вы, спросить: зачем Вы – меня - преследовали? Почему именно Вы пробирались в мои размышления о пьесе, когда на бумаге был еще только план? Почему, Вилат?.. Почему, Бийо-Варенн?.. Почему Тальен, Сен-Жюст, Колло, а не Карно и Баррас, и не Кутон?.. Потому что если персонажи в чем-то сродни марионеткам автора, то и автор – орудие своих героев. Они произносят слова, которые нарушают авторский замысел, они совершают неожиданные поступки, являются, когда их не зовешь, и поворачиваются спиной, когда особенно в них нуждаешься. Действительно, под стать любовной мелодраме.
Вы поставили и другие вопросы, гражданин Колло. Цепь случайностей приводит к результату или сила необходимости? Отдельные личности управляют эпохальными событиями или неосознанный, но мощный, четко направленный интерес массы?..
Я всерьез предполагаю, что без Тальена и его любовницы, по совпадению именно в те дни заключенной в тюрьму в ожидании суда, произошло бы то, что произошло. И всерьез предполагаю, что и без усилий объединившихся членов обоих Комитетов пропасть между жизненными потребностями масс и идеалами Революции все увеличивалась бы, и однажды бы поглотила революционное правительство и его деятелей. Но это произошло бы в другое время. Через другие события. Высокое – через низкое, а общее – через частное, так и необходимое – через случайное. Возможно, это – устоявшееся в языке и мышлении 20-го века представление – не вполне может быть принято вами. Искажает ли оно события и идеи?
Хотя я в действительности никогда не принадлежала ни к какой конфессии, ни к какой партии, как раз независимость эта позволяет мне относиться с глубоким уважением и к религии, и к марксистской теории, и видеть ценность наиболее важных ее положений.
(Делает паузу, достаточную, чтобы обвинитель мог возразить. Колло молчит. Вилат слушает, не произнося ни слова. Тогда она продолжает.) Исключаю ли я массы как движущую силу событий, замкнув сценическое пространство стенами Комитета и сосредоточившись на девяти героях? Во-первых, о положении и состоянии масс говорят персонажи; во-вторых, вы – вы и персонажи – были в большой степени проводниками деперсонифицированной воли общества; в-третьих, пассивность масс в тех событиях можно считать основательно доказанной архивными исследованиями Мишле, Собуля, ваших соотечественников; в-четвертых, если борьба десятка или даже двух личностей не оказывает влияния – решающего тем более – на события, откуда же опасения диктатуры и дискуссии о ней? Откуда – сознание ответственности и понимание, хоть и не всегда достаточное, необходимости поставить общественные интересы выше личной дружбы и личной ненависти?.. Наконец, признать роль и значение характеров и взаимоотношений людей, находящихся на верхних ступенях государства и общества – еще не значит отрицать или сводить к нулю роль масс. (Пауза. Сжав губы, мысленно перебирает вопросы и ищет способ связать их как можно шире и тесней. Вдохнув, взглядывает на Барера, потом на Максимилиана, Бийо, Вилата, замыкающим в этой цепочке оказывается Фуше.) Мне казалось, ваш рациональный век не мог признать того, что открыл и вслух сказал век двадцатый. Изощренность и чувствительность, непредсказуемость, для самих себя, и проницательность, которая часто основана на интуиции, а не на логике, мало зависят от того, как сами люди их оценивают и что они знают о себе… Что хотят знать о себе. (Заметив настороженное сомнение, должно быть, непроизвольно появившееся на лице Максимилиана, вопросительное выражение Бийо и читая любопытство в глазах Барера, соединяет кончики пальцев, подбирает слова и делает жест сложенными вместе руками – вперед; должно быть, как в школе при объяснении.) Наши взаимоотношения определяются не только смыслом произносимых слов, но и языком взгляда, жеста, тела, интонациями – не только в любовных мелодрамах или на сцене театра, но и в зале заседаний революционного правительства. Влияние одного человека на других определяется не только его общественным положением, репутацией, авторитетом, личностными качествами – существует необъяснимое пока в полной мере и потому кажущееся или чем-то надуманным, или чем-то в высшей степени странным и даже ненормальным, влияние одной воли на другую. Игнорируйте – но вы этого не избежите.
Есть у меня еще основание пристально всматриваться в нюансы взаимоотношений – и показывать их как реалистичную и значимую подробность. Люди, месяцами и годами живущие в неимоверном напряжении, лишенные и лишившие себя обычных привязанностей, семьи, друзей – ведь за политическими союзами и сотрудничеством не обязательно стоит дружба! – свои не нашедшие выхода эмоции, неудовлетворенные потребности в эмоциональных контактах, в привязанностях, любви и дружбе, люди переносят на тех, с кем им приходится постоянно находиться рядом. Такой я вижу природу и причину эротической окраски взаимоотношений – достаточно прозрачно отраженной в ваших собственных свидетельствах.
(Снова останавливается на некоторое время, на этот раз не в задумчивости – собираясь с силами. Начинает говорить, глядя уже только на Робеспьера.) Чем бы мне не грозил прямой ответ на поставленные Вами вопросы… Вы бы не отреклись от своих слов и тем более – от своих убеждений, даже рискуя потерять единственное, ради чего Вы жили… Думаю, Вы не поверили бы и тому, кто слишком быстро и легко раскаивается… (Как будто не договорив, но считая мысль понятной, продолжает.) То, что о некоторых вещах я могу мыслить одинаково с Фуше, не так тяжело для меня, как то, что я не знаю Вашего истинного образа мыслей. Что ж, я должна объяснить, почему изобразила Ваш замысел именно таким…
История и опыт моей собственной жизни научил меня тому, что средства действительно, как правило, противоречат цели. В преобразовании обществ – особенно. Каждое решение – это выбор между меньшим и большим злом, меньшей или большей несправедливостью, иногда в количественном, иногда в качественном отношении. Каждое решение – это в чем-то компромисс между абсолютной чистотой цели и относительной и сомнительной чистотой средств. Действовать – значит идти от решения к решению, от выбора к выбору. Не является ли борьбой цели и средства уничтожение противника: оно необходимо ради блага многих, целого города, целого народа, но все равно уничтожение – это нарушение естественного права отдельного человека. Пощадив человека или проявив к нему справедливость, и подвергнуть опасности или гибели город, народ, Республику?.. Не является ли борьбой цели и средства закон всеобщего максимума: он необходим для выживания миллионов трудящихся, но все равно он нарушает бывший для вас незыблемым принцип свободы предпринимательства. Чем поступиться?.. Не является ли борьбой цели и средства даже революционная война: она неизбежна для завоевания свободы и имеет пропагандистское значение, но все равно она противна и естественным правам, и уважению к свободе и независимости других народов… То же можно сказать и о чрезвычайном положении, революционном правительстве, терроре и диктатуре как о средствах. То же можно сказать и о «государственной измене». Это противоречие неразрешимое, но из него каждый раз приходится искать выход, когда третьего не дано. Я думала, Вы тоже отдаете себе отчет в том, что цель может оправдать средства, она в конце концов требует средств, противоречащих ей самой…
Я думала так, размышляя над всеми событиями, над всеми Вашими действиями, пытаясь их анализировать, каждый раз мысленно поставив себя на место тех, кому приходилось принимать решение… (Ни на миг не давая себе сбиться, позволить чувствам прорваться наружу.) Да, в глазах общества или его части, в глазах историков или потомков результат может оправдать и средства, и даже затмить цель. Но для того, кто должен принимать решения, у кого есть цели и есть принципы, тот знает, что никакой результат не оправдает его в собственных глазах, и отступление от принципа даже во имя цели, использование средства, недостойного цели, могут забыть другие, но не он сам. Мне представляется, что настоящий революционер, человек, ответственный за принятие решений, член революционного правительства – они не могут чувствовать себя совершенно добродетельными, безукоризненными, незапятнанными, невиновными… Таков смысл афоризма «Нельзя править и быть невиновным» применительно к правлению демократическому.

РОБЕСПЬЕР. «...При неизменной природе человека...» (И вновь он не выдерживает.) Но ведь природа человека испорчена давно и кажется безнадежно, - испорчена многими веками деспотизма и угнетения, непомерного неравенства и развития противо-природных потребностей; всем тем, что все более отдаляло людей от их изначальной природы! - И чтобы хоть отчасти изменить это, чтобы вернуть людей к их истиной природе, потребуются тоже многие и многие годы! - почему я и поддержал столь горячо составленный Мишелем Лепеллетье проект воспитания граждан... Да, отчасти Вы правы - величайшая опасность, нависшая над Отечеством, привела к тому, что граждане, позабыв собственные проблемы, позабыв самих себя, сплотились, чтобы встать на его защиту, - и именно тогда мне показалось, что мирные обыватели способны уже сейчас стать настоящими гражданами! - Нам приходилось тогда ежедневно решать такое количество насущнейших задач, связанных с спасением и сохранением нашей Республики! - Вы говорите об уничтожении противников - но для нас тогда речь шла о врагах, чьи действия - сейчас угрожают Революции и Отечеству. Всегда ли я был полностью уверен в их виновности, в мере этой виновности (коль скоро речь о моей личной ответственности)? - Заглянув в самую глубину - скажу, что, вполне возможно, позволял некоторым доводам возобладать, позволял некоторым аргументам убедить себя...

ПШИБЫШЕВСКА. И противоречивость средств и цели всегда была, есть и будет оружием наших противников; всегда найдутся те, кто будет указывать на ограничение свободы печати, или на террор, или на диктатуру, или на политический процесс, не принимая во внимание, что это было – меньшим злом из двух зол…
Есть ли «геркулесовы столпы» в выборе между сохранением абсолютной чистоты цели и использованием сомнительного средства?.. Я не имею в виду мнение общее - только понятие того, кому предстоит сделать выбор, когда он говорит себе: дальше я не пойду, даже ради этого. Предел этот у каждого, конечно же, свой, но я бы не могла, не имела права сказать с уверенностью, что кому-то выбор дался без труда, без принуждения своей совести, не говоря о чувствах, без колебаний, без ощущения трагичного противоречия. Даже если этот кто-то носит кличку «термидорианец».
Значит ли это не испытывать вражды к ним, тем более – оправдывать их?.. У писателя, как и у вождя революции, тоже есть выбор. Следовать только своим чувствам, освещать только свои убеждения или стараться увидеть и показать противостоящие, но не меньше имеющие право на истинность, убеждения врага. Поэтому в слова моих личных врагов, Фуше и Тальена, Барера и Бийо я старалась вложить много такого, с чем соглашаюсь сама, с чем могли бы согласиться Вы. И я помню тот момент, когда в средине работы поняла, что они не стремятся к уничтожению одного человека как таковому. Даже – не хотят этого. Они пришли к решению, что это – необходимо.
Но я не оправдываюсь требованием, которое предъявляю к себе, - видеть все стороны проблемы. Нужно было и для себя решить вопросы: сначала – осуществима ли цель, затем – стоит ли она последнего, радикального средства.
В революции заходят дальше всего тогда, когда не знают, куда идут. Мне кажется, это справедливая фраза, но недостаточно глубоко отражающая революционное сознание. (Не отводя взгляда от Робеспьера, обращается и к другим, прежде всего к Бийо и Бареру.) Откуда ощущение разочарования и несбыточности, неосуществимости идеалов и напрасных усилий? От того, что из вас почти каждый понимает либо чувствует, что истинная цель революции – революция духовная и интеллектуальная, а не перераспределение власти, изменение экономических и социальных условий и не полное переустройство государства. Второе ведь достигнуто! Но это должно было быть следствием или условием первого, а стало – самоцелью. При неизменной природе человека. А потому стало казаться напрасным…
(Пауза.) Нужно ли бороться за Человека, его достоинство и свободу против него самого – есть ли на это право у революционера?..
Я отвечаю «да». И думала, что и Вы ответили бы то же.
Какие средства можно использовать для этого?
Я говорю «все». И думала, что и Вы бы то же сказали.
Я не могу понять, почему Вы отступили в те шесть летних недель. Не могу представить, что ответили бы «нет», не могу представить, что вы ушли от выбора средства ради этой цели… (Поправляет себя, сдавленно.) Не могла… Множество причин перебирала, самых разных. Кроме, как оказывается, настоящей… (Подняв голову.) И тогда создала для Вас план.

РОБЕСПЬЕР. «...как сами люди их оценивают и что они знают о себе… Что хотят знать о себе». (Эти слова, явственно прозвучавшее в них противопоставление – «знают о себе» и «хотят знать о себе» удивили его - и заставили задуматься, и он, неожиданно для себя нарушая регламент, прерывает). Вы полагаете, это не тоже самое? - знать - и хотеть знать о себе? - Иными словами, Вы полагаете, существует что-то, что мы, я - не хотим о себе знать, я верно Вас понял?

ПШИБЫШЕВСКА. Существует то, что мы о себе знать не хотим. Существует то, что мы не хотим знать о других… Например, не хотим сомневаться в своей или другого способности найти выход. Или, наоборот, не хотим верить в свою или другого возможность поступить определенным образом… Это – один, два случая среди многих других случаев страха перед знанием… Но – позвольте мне завершить…
(Концентрирует всю волю.) План. Да… Я бы не приписала Вам того, чего бы не совершила сама на Вашем месте или хотя бы на месте Сен-Жюста. Не потому что считаю Вас непогрешимым или свою интуицию, фантазию ли – безошибочной. Не потому что это было бы единственным средством и притом гарантировало бы победу. Риск и кощунственность такого плана я понимаю, как понимает в пьесе Сен-Жюст, но… (С силой.) Есть ситуации, когда лучше сожалеть о сделанном, чем о не сделанном…
(Эта последняя вспышка почти исчерпывает ее силы. Плечи опускаются. Некоторое время она молчит. Выпрямляется. Посмотрев на Максимилиана, поворачивает голову к Председателю.) Вопроса я ожидала, хотя не предвидела, что его зададите Вы… о – последних листах… Проще всего сказать правду, какой бы сомнительной она ни выглядела.
Их не было, Барер.
Их действительно не было. Решая вместе с ними (подразумевая Робеспьера и Сен-Жюста) – и за них – вопрос, что делать дальше, я вновь и вновь листала их последние речи, записки в поисках ответа. И в сотый раз читала:
Когда это произойдет? – никогда.
Вы помните притчу о человеке, решившему идти по воде вслед за Ним и чуть не утонувшим, когда он утратил веру.
Благодарю за то, что выслушали меня, граждане. Мне было важно увидеть вас и услышать. Мне было важно, несмотря ни на что, еще раз обдумать свои мотивы, может быть, заново их найти, обдумать свои методы и оценить результат. Каков бы ни был ваш суд, оно не изменит того приговора, который я вынесла себе сама. (Садится точно так, как в начале слушания.)

ВИЛАТ (словно очнувшись, медленно поднимается с места около председательского стола, медленно делает несколько шагов вдоль барьера, за которым свидетели. Останавливается, Поворачивается на каблуках – теперь стоит так, что видит и свидетелей, и председателя, и обвиняемую. Горько и язвительно). Да… Время разбрасывать камни и время собирать их – но рано или поздно наступает время, когда камни начинают бросать в тебя… (Обвиняемой.) Не думайте, что я имею в виду сейчас Вас и Вашу пьесу. Этот зал, это слушание мне напомнили – то, что там было. Я не хочу, не хотел опять быть присяжным!.. Вообще же я думаю, то есть даже почти уверен, настоящие цели, которые мы преследовали, собираясь здесь, - не выяснять, где правда и где истина, - может, это и есть то, что называется не хотеть знать все о себе... Нам нужно было еще раз посмотреть друг другу в глаза. Как сказал Барер, чтобы увидеть себя – в отражении… Что мы ничего не изменим – это ведь было известно с самого начала… (Настойчиво, но без истерики.) И все-таки я не был с ними. Не был… Но… а… а если бы был тогда на свободе, был бы?.. Вы думаете?.. (К Робеспьеру, Колло, Бийо и Бареру.) Вы - так думаете?.. (Тихо, с тоской.) Почему вы так думаете?.. (Умолкает. После паузы, обвиняемой.) Вы не столько держали ответ, сколько ставили новые вопросы. Теперь, чтобы на них ответить, сколько еще мне понадобится?.. Еще двести лет или вся вечность?.. (Приближается к Станиславе и смотрит некоторое время ей в глаза, так, будто хочет запомнить навеки. Приближается к Робеспьеру, так же смотрит на него. Вглядывается в Колло. В Бийо. Подходит к Председателю, не отводит глаз от его лица и в это время ладонью накрывает пламя одной из свечей, так что от боли слезы наворачиваются на глаза. Поворачивается и идет к выходу. Задерживается около Фуше. Еще раз оглядывается и выходит.)

«А ведь этот мальчишка прав, - рассуждает про себя Робеспьер, - вопросов стало еще больше, и ответить на эти вопросы - еще труднее... - Отвечая на взгляд Вилата, он также внимательно и даже с некоторым удивлением всматривается в него... - А собственно, почему я все время называю его мальчишкой - ведь не придет же мне в голову назвать так Сен-Жюста...»

БИЙО, кажется, готов окликнуть уходящего. Или ждет, что это сделает хоть кто-нибудь – председатель, или порывистый Колло, или о чем-то напряженно задумавшийся Робеспьер… Нет. Никто. Значит – значит, каждый считает, что так надо. Надо уходить. Каждому. Пора. Медли или не медли…
Уже не спрашивая дозволения председателя, Бийо встает и подходит к возвышению для обвиняемых. С минуту ищет нужные слова…
- Я понимаю, что я для Вас враг и останусь им. Это мысль тяжелая. Тяжелей этого только - понимать, что выбор делается однажды. Но… Если бы наше время было и Вашим, может быть, что-то происходило бы иначе… (Делает уже шаг к выходу, но возвращается. Сдержанно, очень просто, но без явного впечатления растроганности.) Все-таки совсем напрасной наша Революция не была – потому что есть ее наследники.
(Еще раз взглядывает на Робеспьера, Колло, Барера, Фуше и выходит, не останавливаясь и не оглядываясь.)

Первый. Ушел первый. Кто-то будет следующий. И зал опустеет… И опять столетия немоты и пустоты, опять – не находить даже своего отражения в глазах других (странные образы у Вилата, но удивительно точно попадают иногда в цель)… И что-то надо сказать все равно, поставить какую-то точку… хотя бы «из любви к искусству», по привычке к процедуре, или из страха перед молчанием…
В рассеянности Председатель делает неловкое движение, и вторая свеча гаснет, когда дверь закрывается за Бийо-Варенном.

«Еще одна, – думает Робеспьер, по-прежнему неподвижно сидя на своем месте. Но теперь, в еще более сгустившемся сумраке, он неотрывно смотрит на пламя трех оставшихся свечей... – Кто же следующий?..»

Светлая фигура в отдалении шевельнулась: ФУШЕ встает со скамьи. Его шаги немного тяжелей, чем в первый раз.
- У меня почти не было сомнения, что Вы выйдете победителем в этом процессе, - обращается к обвиняемой, игнорируя Колло. – Как и почти не было сомнения, что для Вас общий вердикт будет иметь мало значения, меньше, чем отдельные мнения, и меньше, чем Ваши собственные выводы.
Наклоняет голову с выражением глубокого уважения – как перед противником на дуэли:
- Честь имею.
Отвешивает еще один поклон, общий.
С оттенком иронии указывает Бареру на третью свечу, поворачивается спиной и постепенно растворяется в темноте, только глухой стук трости еще некоторое время слышен.

КОЛЛО озадачен. Что процесс он не выиграл, стало ему ясно раньше, еще до того как председатель предоставил слово обвиняемой. Но бывшие коллеги, бывшие заговорщики и бывшие враги уходят, кажется ему, так быстро, он не успевает ни задержать их, ни отвечать на эти их отточенные фразы, словно они их обдумывали и репетировали с начала заседания. Уже трижды открывшаяся дверь почти страшит его своим темным провалом – куда-то никуда.
Председатель не отвечает на его молчаливое требование, то ли намеренно, то ли действительно не понимая, чего от него ждут.
КОЛЛО встает. Чувствует, что говорить он должен, но что? Что?
- Ты не видишь смысла подвести итог, Бертран?.. Так… - стараясь дать понять, что ирония по отношению к самому себе ему тоже не чужда. – Пожалуй, Фуше, совсем как в Вашей пьесе, оказался самым проницательным, и уж наверняка проницательней меня… (Отведя глаза на маятник, как будто раздумывает.) Странное дело: увидев тех, кто тогда был, слушая их, я стал забывать… Мне стало казаться, что пьеса была действительно лишь поводом, чтобы еще раз вернуться к прежним вопросам… Что ж, - переведя взгляд по треугольнику «обвиняемая-председатель-Робеспьер», - Я могу считать, что эту задачу я выполнил.
Направляется к выходу. Вдруг ему приходит мысль, что портфель с документами он оставил на скамье. Оглядывается. Раздумывает. Усмехается, сделав жест рукой, словно говоря: можете растопить этим камин. Произносит звучно:
- Прощайте.

Председатель аккуратно складывает пустые листы бумаги. Суд без протокола и без решения.
Он смотрит поверх пламени двух горящих свеч на оставшихся в зале. Нервы у него еще достаточно крепкие, чтобы тянуть время, но надо исчезнуть. Как бы это не противоречило регламенту и как бы ни хотелось оттянуть этот миг ему самому.

БАРЕР спускается с возвышения. Его тон – не шутливый, но светский. Чтобы не впасть в другой.
- И в самом деле, Колло выполнил задачу, о которой и не подозревал… Благодаря ему, быть может, мы на мгновение стали сами собой. (Взглянув на часы.) Вы не находите, что это забавно? Стрелки застыли, но маятник движется. Забавно и… символично. Для нас время остановилось – и все же идет… - Оборачивается к Робеспьеру с улыбкой. – Ты не будешь возражать, Максим, если порядок нашего ухода здесь будет обратным?.. – не дожидаясь ответа, поворачивается к Пшибышевской, склоняется перед ней в церемонном, почти галантном, на старинный манер, но исполненном невысказанной благодарности и восхищения, поклоне. На ходу сбивает краешком папки огонек четвертой свечи.

Осталась последняя свеча, и та уже догорает.
В тишине погруженного во мрак зала, между мерными ударами маятника слышно как потрескивает ее пламя. Это пламя разделяет двух оставшихся в зале людей, не давая им видеть друг друга, – и в то же время соединяет их. За этот невероятно долгий день было сказано многое – но кажется, не высказано самое главное, – главное – и неизменно ускользающее... Вот сейчас погаснет и эта свеча, и никто уже не узнает, было все это на самом деле – или привиделось кому-то в причудливом и странном сновидении, оставив привкус горечи и неразрешимые вопросы... Почти одновременно они встают, и делают шаг навстречу друг другу, – и в этот момент прогоревший фитиль с шипением и треском падает в оставшуюся крохотную лужицу воска – и только маятник продолжает мерно стучать в наступившей темноте...