![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
gran-salis.livejournal.com posting in ![[community profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/community.png){kind=small}
charanton4ikУ подножия эшафота он не различал уже ничего. Слезы скрыли весь мир, а все звуки слились в гнетущий шум. Лязг падающего ножа. Острая, дикая боль. И - темнота, провал, ничто.
Вода на щеках, на лбу, на закрытых веках. Вода? Представив, что это кровь, что он на миг лишь потерял сознание и все еще только предстоит, он вскрикнул, но голоса своего не услышал. Неимоверным усилием Вилат открыл глаза. Прямо около его лица качался кустик черники – качался и трепетал под тяжестью крупных дождевых капель. Приподнявшись, Вилат увидел себя на зеленой лужайке, окаймленной кустами жимолости. Неподалеку куковала кукушка, заливисто кричали иволги. Юный вечер предлетья, свежий, умытый, так похожий на вечера в родном Аэне. Мягкий свет заходящего солнца в разрывах жемчужных тучек, мошкара, птичий хор. Словно в мире и не было политических бурь, грязи, крови, интриг, страстей, войны. Может, это – рай? Или, может, все закончилось, победила Революция, вернувшись к своим чистым истокам, и это – рай на земле по имени Франция?
Будь Вилат ортодоксально верующим, он бы остановился на первой мысли. А для второй он был, увы, недостаточно уже восторжен и наивен. И поэтому самым правильным объяснением ему казалось, что он видит хороший сон.
Впрочем, еще одна возможность внезапно пришла ему в голову: чудесное спасение в последний момент. Его пощадили и вместо казни сослали в… он огляделся, преодолевая головокружение. Из-за живой изгороди выглядывали крепостные стены, как в аббатстве Мутье-д-Аэн. Нет-нет, такое место местом ссылки быть не может. Его похитили возле самого эшафота и увезли… Тут он сам себе возразил с отчаянием и надеждой:
- Господи, да кому я нужен!
Ответа, конечно, не последовало, а мысли и без того путались. Он себя не слышит, он себя не видит. Проводит ладонью по лицу, отирая росу и полувысохшие слезы, но не видит своих рук. Поддевает носком круглый камешек, камешек подпрыгивает и отлетает в сторону, но он не видит своих ног. Это – сумасшествие вследствие сильного нервного потрясения? Корвизар на лекциях упоминал такие случаи. О, вот что было бы еще хуже ссылки, хуже смерти.
По ту сторону изгороди приближались шаги сразу нескольких человек. С трудом Вилат отполз на коленях в сторону и схоронился в кустах. Все-таки, наверное, ему надлежит скрываться.
По мощенной булыжником дороге вдоль стены шли двенадцать юношей в форме, какую и сам он носил в лиможской семинарии. Возглавляли и замыкали шествие священники постарше. В это время стал бить колокол. Семинаристы один за другим скрылись за дверью в стене.
Вилат перевел дыхание. Пойти туда и попросить помощи в расчете на христианское милосердие? Однако… Семинарии ведь закрыли во II году Свободы. Если они вновь открыты, значит, победила контрреволюция, и там-то его точно не помилуют. Тем не менее, следовало что-то предпринимать. Он встал на ноги, сделал шаг, оглянулся…
Трава, на которой только что он сидел и лежал, не была примята, ни самую даже малость. Вилат снова разрыдался.
Вечерня окончилась, когда уже почти стемнело. Выждав, пока пройдет вся группа, он пристроился за настоятелем, тучным и медлительным, стараясь идти шаг в шаг. Ему удалось миновать ворота семинарии незамеченным, если не считать того, что дворовая собака насторожилась и глухо тявкнула в его сторону. Покуда студенты и наставники были в трапезной, Жоашен поднялся на второй этаж, где располагались дортуары и классы. Еще выше помещалась библиотека. Туда он и забрался, подумав, что нужно было бы разжиться свечей и огнивом, но сил на поиски у него уже не осталось. Голода и холода он не испытывал, не испытывал жажды – только слабость, приступы головокружения и усталость. Он выбрал скамью в дальнем уголке библиотеки, вытянулся на ней и смежил ресницы. Как раньше. Как ДО.
Для Вилата началась банальная жизнь обыкновенного привидения. Очень быстро он понял, что его никто не замечает, потому что не видит. Он все же выкрал у кастелана комплект белья и семинаристскую рясу, на случай, если, паче чаяния, его обнаружат, чтобы попытаться сойти за обитателя сего учреждения. Ключами он тоже пользовался легко и в любое время. Осмелев, он стал ходить со всеми воспитанниками на занятия, по вечере иногда задерживался в трапезной, слушая разговоры воспитателей, но чаще в хорошую погоду уходил с книгой за стены семинарии, а в плохую засиживался в библиотеке. Светская литература занимала в ней место скромное, да и Вилата мало интересовала. Зато он с жадностью поглощал теологические и философские трактаты – очевидно, с какой целью. Нельзя сказать, что чтение совсем не шло впрок, но, как только ему казалось, что перед ним уже развернулась цепочка весомых доказательств и впереди мерцает свет разгадки, какое-нибудь слово невпопад или факт обрушивали всю систему. Приходилось начинать заново.
К людям по ту сторону, по ту невидимую черту он тоже присматривался. Среди учеников и среди учителей были симпатичные ему и были неприятные. Симпатичных он старался выручать в неловких ситуациях, давая, например, подсказки на экзамене. Неприятных просто обходил стороной, за исключением двух-трех особых случаев, когда на его глазах совершалась несправедливость. Дождавшись, когда обидчик останется один или уснет, он подходил к нему, долго и пристально глядел, мысленно повторяя: «Ты думаешь, тебе это сойдет?» Наставника или ученика скоро охватывало беспокойство, тревога или страх, просыпалась и совесть, и серьезные проступки были исправлены.
Любопытно было то, что животные Вилата чувствовали, и не только чувствовали, но и видели. Он таскал на кухне крошки, сухарики и зерно для птиц – пичуги слетались к нему, едва он выходил за порог. Собаки приветливо махали хвостом при его появлении. В саду, окружавшем семинарию, к нему много раз спускались белки и бурундуки, а однажды робко подошла молоденькая косуля.
Не очень часто, но церковную службу он тоже посещал. Первый раз он отправлялся в часовню с опаской – что он, в сущности, за сущность, как отреагируют высшие силы на его присутствие в святом месте, кто знает! Гром, однако же, не грянул над ним, плиты на полу не разверзлись, свечи не вспыхнули и не замироточили иконы.
О том, что происходит за пределами его убежища, до него доходили отголоски. Через газетные статьи, споры юношей и рассуждения учителей, но сколько прошло месяцев или лет, он бы затруднился сказать. Одни ученики сменялись другими, присылали новых преподавателей, а прежние уходили на пенсию, уезжали или отходили в мир иной. Менялись платья и манеры у родственников, в определенные дни навещавших семинаристов.
Можно сказать, Вилату было тут неплохо. Можно даже сказать, хорошо. Он себе это повторял: для человека, наделавшего за короткую жизнь столько ошибок, с ним обошлись очень, очень мягко. Но мысль провести так всю вечность наводила на него тоску. Особенно тяжело ему было весной. Стоило небу подняться выше, стоило налиться жизненными соками пробудившимся веткам жимолости, защелкать дроздам и скворцам, как Вилат начинал хандрить, мрачнеть, и так вплоть до последнего майского дня.
Один раз он попытался покинуть свое убежище – когда узнал, что в Париже произошла революция. Уже четвертая. Первые три не достигли своей цели, может быть, на этот раз… Он невидим для людей, значит, неуязвим, но может подносить воду, патроны, перевязывать раненых на баррикадах. С холма, где располагалась семинария, хорошо видны были окрестности, деревни, вилли и даже паровозный дым с железной дороги. До нее было не больше пяти-шести миль. Он отправился. Но тщетно проплутал в лесу и в изнеможении вернулся. Старинная семинария не отпускала его. Привидения, оказывается, не вольны распоряжаться собой по своему усмотрению. И ему оставалось следить за событиями издали, бросаясь от отчаяния к надежде, и шептать в слезах бессильной ярости: «Будь проклят Тьер!»
Менялись книги в библиотеке, менялись курсы. Семинаристам стали преподавать новую дисциплину – психологию, и Вилат был самым прилежным слушателем среди студентов. Он задвинул теологию и философию, делая ставку на молодую науку. Психология – и физика, например. Почему нет! Как раз такой союз знаний, возможно, и способен осветить тайны бытия… и небытия.
Любимым временем его были каникулы, когда почти все разъезжались по домам. Он успевал отдохнуть от людей и соскучиться по ним. Ничто его не стесняло.
Как-то ректор затеял ремонт нескольких помещений в здании семинарии, а после управляющий делами нанял жителей близлежащей деревни прибраться.
Вилат листал заинтересовавшую его книгу, отыскивая нужное место, неожиданно выводившее его мысли в новое русло, и никак не мог найти. Он досадовал на себя - неужто лень было сделать закладку. В этот момент в библиотеку вошла женщина из местных, напевая, поставила на пол ведро с водой и окунула в него ветошь. Спохватившись, что потерял бдительность, необходимую привидениям, Вилат, замер, придерживая рукой страницы книги, чтобы не шевелились. Женщина вдруг повернулась к нему и перестала напевать. Брови ее чуть приподнялись, рука с ветошью повисла. Сомнений не оставалось: она его видит.
- Извините, - пробормотал Вилат, - я не хотел вас напугать.
Поселянка отерла руки о фартук и ответила (голос у нее был протяжный и чистый):
- И не напугали.
Они сделали несколько шагов навстречу друг другу и молча друг на друга уставились.
Женщине было лет сорок. Но может, и тридцать. Или, может быть, пятьдесят. Высокая и статная, слишком белокожая для крестьянки, занятой грубым трудом. Волосы цвета пшеницы были уложены короной вокруг головы. Глаза... Глаза казались до странности светлыми, то зеленоватыми, то серыми. И, подойдя достаточно близко, Вилат увидел свое отражение в ее глазах – обычное, такое, какое видел в зеркале… Там. Тогда. Раньше. ДО. Только ряса семинариста вместо щегольского фрака.
- Мне почему-то кажется, что… что вы сами не… не человек… - прошептал Вилат. – То есть – не обычный человек.
Женщина не обиделась и не смутилась.
- Что верно, то верно. Я персонаж из книжки. Элле.
- А я - неприкаянная душа, Жоашен Вилат. Меня казнили в 1795 году на гильотине.
Руки их встретились. Пожатие у Элле была крепкое, мягкое. Они уселись рядом на стол темного дерева.
- Из какой книжки вы, Элле? И почему попали сюда?
- Книжка – скажем, чтоб проще было, вроде сказки. Написала ее Ханна. Представляешь, где находится Скандинавия? Дания, Швеция? (Вилат кивнул) Ну так вот. В двадцатом веке Ханна написала свою сказку. Но я сюда не попала, я всегда прихожу сама. А за что тебя казнили?
- Ах, я уже и сам не помню, - сказал Вилат искренне. - Или не понимаю. Я был за Революцию. Мне приходилось судить людей. Потом произошла контрреволюция, и осудили меня.
- Н-да, - протянула Элле, – Что-то в вашей революции пошло не так. Скажи, а ты знаешь такого – Мари-Жан?
- Мари-Жан? – переспросил Вилат. – Может… может… - от внезапной догадки он побледнел. Ну, то есть побледнел бы, будь он там, тогда, раньше. – Знаю! Это Эро де Сешель. Вы видели и его? Где он?!
- Он-то? Да уж он добрался, ни много ни мало, прямехонько к нам. В Точку Остановленного Времени.
Вилат помолчал.
- Элле, - наконец произнес он, - У меня столько вопросов!
Скандинавка из книжки двадцатого века достала из кармана два яблока, обтерла фартуком и одно протянула Вилату.
- Вопросы? Ну, давай. По порядку, строго как попало!
Они проговорили чуть не до самого заката. Элле спохватилась:
- Все же мне следует тут прибрать.
- Я помогу тебе! – с готовностью отозвался Вилат и засучил рукава рясы.
Встречались они чаще в лесу. Элле собирала целебные травы. Вилат раньше кое-что смыслил в этом, еще в детстве помогая отцу, но Элле, конечно, знала гораздо, гораздо больше. Впрочем, и она знала не все, и не важничала, а если чего не знала, то так и говорила. Вилат рассказал ей о своей неудачной попытке помочь Коммуне, тогда-то он впервые услышал о порталах и переходах, и еще о том, что путь из вне-времени в Время, в какое-то определенное время – у каждого свой.
Между тем в семинарии появились такие новшества, как электричество и радио. Радиоприемник помещался в кабинете ректора и, конечно, лишь немногие избранные имели доступ к этому чуду техники. Вилата этот черный ящик притягивал, как магнит. Может, это – его портал? Порой ему чудилось, что среди новостей долетают до него из эфира еще какие-то, особенные, голоса… слова. Но хорошенько разобрать их не мог.
Почту в семинарию доставляли раз в неделю, и Вилат иногда подкарауливал почтальона, чтобы первому завладеть газетами. Так было и в тот раз: он нетерпеливо маячил за спиной привратника, выбирая момент, когда тот отвлечется… и вдруг… этого не могло быть, потому что не могло, но это было. На конторке лежала бандероль, надписанная от руки «par citoyen J. Vilate». Такое имя не носил никто из студентов и преподавателей. Ошибка с адресом? Наверное, ошибка. Легче всего было так думать… если бы не почерк. Почерк, который он узнал бы из… из сотни точно. Не один раз он переписывал начисто заметки, написанные этим почерком, не один раз получал записки.
Сто с четвертью или сколько их там лет вмиг сплющились до одного дня. Привратник в недоумении оглядывался, потому что рядом с ним буквально из ничего взвился такой вихрь, какой только в грозу бывает. Набожный привратник даже перекрестился.
Глубоким вечером Вилат сидел в библиотеке у догорающего камина. Письмо было кратким, вежливо-официальным:
«Гражданин Вилат, к сему письму прилагается
рукопись польской писательницы С. Пшибышевской.
Один из наших коллег, вам ранее известный,
выдвинул против нее иск.
В связи с этим все задействованные в пьесе персонажи
приглашаются на судебное заседание.»
И подпись, с несколькими завитками, похожими на спираль.
Иначе как издевательством, Вилат не мог это назвать. Его. Приглашают. Судить. Опять судить! И кто же? Тот, кто уже один раз толкнул его на эту роковую стезю!
Он размахнулся и швырнул письмо в огонь, намереваясь отправить следом и рукопись, но помедлил. Он – персонаж пьесы? Вот странно. Его цитировали – сплошь да рядом, хоть и клеймили как лгуна. О нем писали - изредка - всякие историки, этот самоуверенный Ленотр, который дальше собственного носа не видит, и другие, но чтобы – пьеса?.. Наверняка там какая-нибудь гадость! Он перевернул первый лист, где обозначалось заглавие, и придвинулся ближе к камину.
Часы пробили три. Августовская ночь с яркими зарницами была душной, лишь в библиотеке было холодно. Холодно, как не бывало и в ненастье.
Он опустил последний лист рукописи на колени и откинулся на стуле. Идти? Зачем? И куда идти, как? Что сказать? Нужно ли еще что-то говорить? Да, кое-что она поняла, кое о чем догадалась, эта странная, несчастная Пшибышевска, но ее пьеса, как вся ее недолгая жизнь, подчинены только одной цели – и что можно ей сказать? Ей нет никакого дела до него, до Колло и Тальена, до Бийо и Барера, даже Фуше для нее – лишь враг. Вилат скомкал рукопись и бросил в почти потухший камин.
Пламя рвануло вверх, его обдало жаром. И в тот же миг за его спиной раздался скрежет. Тысячи раз он был тут, тысячи раз проходил мимо книжных шкафов, знал наизусть каждую полку, каждый завиток орнамента на дверцах… Потайной ход? Это и есть портал?
Дверь со скрипом открывалась все шире. За ней было темно и полоса какого-то света.
Вилат сделал несколько шагов. Можно пойти назад. Можно пойти вперед. Назад? Вперед? Еще несколько шагов. Дверь в библиотеку начинает медленно закрываться. Вперед? Назад? Еще можно успеть.
Вилат повернулся туда, откуда проникал свет. Постоял, пытаясь унять сердцебиение, стиснув зубы. Пригладил волосы – это движение было невольным, давно забытым. Еще раз вздохнул и переступил порог зала заседаний.
ВИЛАТ дважды меняет место: сначала садится прямо напротив судейского стола, потом передвигается по скамье в сторону возвышения с местами для подсудимых, потом пересаживается в противоположном направлении, дальше первоначального места и оказывается, таким образом, чуть ближе к Колло, чем к остальным. Кладет руки на перила. Через несколько минут меняет позу и отодвигается на скамейке назад. У него очень подвижная и неоднозначная мимика. Когда он на время остается в неподвижности, то бросает по сторонам короткие взгляды из-под ресниц, хаотично перебегая от бумаг на столе председателя на кого-нибудь из бывших коллег, на дверь и снова на соседа справа или слева. Еще кажется, он сомневается, насколько его вид соответствует моменту: то он напускает на себя мрачный, почти трагический вид, то развязно закладывает ногу на ногу, то незаметно старается примять щегольски топорщащееся жабо. Внешность миловидная и довольно заурядная, почти трогательная. Можно сказать, что он выглядит несколько моложе своих лет, если б не глаза и улыбка.
...
ВИЛАТ (словно очнувшись, медленно поднимается с места около председательского стола… Горько и язвительно). Да… Время разбрасывать камни и время собирать их – но рано или поздно наступает время, когда камни начинают бросать в тебя… Вообще же я думаю, то есть даже почти уверен, настоящие цели, которые мы преследовали, собираясь здесь, - не выяснять, где правда и где истина, - может, это и есть то, что называется не хотеть знать все о себе... Нам нужно было еще раз посмотреть друг другу в глаза. Как сказал Барер, чтобы увидеть себя – в отражении… Что мы ничего не изменим – это ведь было известно с самого начала… (Умолкает. После паузы, обвиняемой.) Вы не столько держали ответ, сколько ставили новые вопросы. Теперь, чтобы на них ответить, сколько еще мне понадобится?.. Еще двести лет или вся вечность?.. (Приближается к Станиславе и смотрит некоторое время ей в глаза, так, будто хочет запомнить навеки. Приближается к Робеспьеру, так же смотрит на него. Вглядывается в Колло. В Бийо. Подходит к Председателю, не отводит глаз от его лица и в это время ладонью накрывает пламя одной из свечей, так что от боли слезы наворачиваются на глаза. Поворачивается и идет к выходу. Задерживается около Фуше. Еще раз оглядывается и выходит.)
Вот и все. Полоса света - за спиной, впереди – темнота. Ветер пробежал по щекам. Вновь он в саду семинарии, на той поляне под жимолостью, где столько передумал, пролил столько слез… и, конечно, прольет еще больше. Размышляй хоть до скончания вечности, но изменить ничего невозможно. Неотвратимое «больше никогда», вот тебе и страшный суд, и ад, и… Совершенно не думая о том, чтобы сохранять хоть остатки достоинства, Вилат упал ничком в траву. Он плакал навзрыд. Так, как Накануне. Чья-то рука легла на его плечо.
- Ах, Элле! – выговорил он сквозь рыдания, - Вместо того, чтобы… что-то исправить, я… только натворил новых ошибок! И больше… больше никогда!..
- Ну… иногда это так только кажется, - ответил звонкий голос. Незнакомый, но, кажется, очень юный.
Затуманенное горем сознание все же начинало работать. Вилат приподнялся, еще не в силах остановить слезы.
С ним рядом сидел мальчишка-санкюлот, лет двенадцати. Он протянул Вилату носовой платок и, повернув голову вполоброта, позвал: «Мам!.. Мам, иди сюда!»
И к ним подошла женщина. Очень молодая и очень… необычная. Хотя, санкюлотами там, теперь одеваются уже все, и даже некоторые наиболее смелые гражданки, но такой одежды он не видал у светских посетителей семинарии. Удивительно и то, что он мог рассмотреть хорошенько новых своих знакомых – а ведь таких ярких фонарей возле семинарии не было, и это он помнил совершенно точно!
Мальчик и его мама обменялись быстрыми понимающими взглядами, давая Вилату время немного придти в себя, потом гражданка обратилась к нему:
- Откуда ты?
Вопрос его застал врасплох. У него не было сил что-то выдумывать.
- Простите, это очень глупо, конечно… Я… заблудился, наверное. А где мы находимся?
- Здесь, - ответила молодая женщина, как нечто само собой разумеющееся. Но уточнила все-таки: - В Париже.
Вилат потерял дар речи, глядя на нее во все глаза. И сквозь новый облик узнавал черты, вполне ему знакомые.
- Лю… Ло… Это вы?..
- Я, - рассмеялась Лолотта Демулен. – И «Лю», и «Ло». Здесь меня зовут Лола, мне так нравится. Ну что, идем? – она подала ему руку, помогая подняться. Орас – кто бы это еще мог быть! – тоже с важным видом поддержал молодого человека за локоть. – Будь другом, беги в Коммуну, попроси дежурного нас дождаться, - обратилась к сыну Лолотта.
- Ок, - Орас подхватил брошенный им до того на траву странный предмет, поставил одну ногу на доску, оттолкнулся другой и умчался.
- Что-то невероятное, - промолвил Вилат. – Лю… Ло… Лола, а какой здесь год?
- 215-й.
Жоашен смутился.
- Я и раньше в них немножко… путался. Один раз написал в письме «8 брюмера 1793 года». Пожалуйста, скажи, как это по обычному календарю.
- 2006-й. Мы синхронизированы по времени Vive Liberta.
- И Здесь все наши?
- Некоторые.
Вилата охватывали сомнения.
- Некоторые… Избранные, наверное? Те, кто больше всего заслуживает жизни вечной? Ты, Орас…
Лола чему-то улыбнулась.
- «Избранные»? Роланы, например.
- Ну, насколько я помню, они честные и не предавали Отечество.
- Жорж.
- Я и не сомневался. Его очень любят. Он вообще главный положительный герой нашей истории, ты сама знаешь.
- Луи Толстый и все его семейство, - продолжала перечислять Лола.
- Луи?.. Наверное, их просто жалеют, особенно дофина и принцессу Елизавету. Их и правда жаль.
- Робеспьеристы, и даже сестрица Шарлотта.
- Это меня тоже не удивляет. У Робеспьера очень много защитников!
- Тереза и Тальен.
Вилат залился румянцем.
- Да… Я тогда… там, писал ему… Я бы и черту тогда написал самое вежливое и угодливое письмо, лишь бы выбраться на свободу.
- Талейран и Доротея Дино. Барнав. Мишель Ле Пелетье и Эжени Майяр. Теруань. Колло. И Фуше. Он, правда, Здесь с редкими визитами…
- А Эро, Эро Сешель?!
- Конечно. Хотя, почти все время он в миссиях.
- В миссиях? Лола, что, идет война?
- Еще какая! Идеологическая.
Вилат помрачнел.
- И Коммуна не выстояла. И еще, ты знаешь, умер Ленин. Я слышал в семинарии по радио. Это… это такое горе! Только-только появилась у человечества надежда, а потом опять… Термидор.
- Ленин, - Лола сделала выразительную паузу, - жив.
Они подошли к большому зданию. Такой архитектуры Вилат и вообразить не мог. Наверное, волшебное было зрелище, когда все эти огромные окна были освещены. А в этот явно очень поздний час свет горел только в одном.
Войдя в «дежурку», Вилат остолбенел, потом в слезах радости кинулся обнимать дежурную.
- Клер, дорогая Клер!
Красная Роза тоже обрадовалась.
- Вилат! Да ты не забыл еще наши ранетки в Ла Форс? Ну, нынче у нас повеселей кое-что будет! – и выставила на столик чайник и варенье. – Садитесь-ка все!
Разговоры затянулись далеко-далеко за полночь. Вилат то воодушевлялся, то опять робел.
- Я в самом деле могу… то есть имею право Здесь остаться? – спросил он, наконец. – Кто это будет решать?
Лолотта, Клер и даже Орас переглянулись.
- Никто не будет, - уверенно сказала Клер. – Ты уже Здесь, и всё дальше зависит от тебя.
- Правда? Но что-то я же должен делать, выполнять какие-то обязанности?
- Обязанности – это да. Первое, у нас есть общественные работы. Физические и умственные. В колхозе поработать, редакторам сайта помочь. Второе – можешь выбрать или найти себе занятие по душе.
- Кто-то, например, занимается садоводством, кто-то отвечает за театральную жизнь.
Полусонный Орас вдруг сказал:
- А я бы хотел еще ходить в школу.
- Кстати, да. Дети у нас есть, а школы нет.
Вилат ухватился за эту мысль.
- Я бы… я б мог попробовать. Я ведь был учителем там… тогда, раньше. У меня даже похвальные отзывы попечителей были. И в Конвенте мой план воспитания приняли хорошо…
Наконец, Лола и Орас отправились домой, Клер разместила Вилата в комнате для гостей.
- С утра устроим тебя на постоянное жительство. Доброй ночи!
- Доброй ночи, Клер! Я так тебе благодарен! И… за ранетки тогда – тоже.
премьера - 6 и 7 мая 2021 на дайри
в кадре и за кадром, около и вокруг - в комментариях к записи.
![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
no subject
Date: 2021-10-05 07:04 pm (UTC)И тут я такой выхожу.
Date: 2021-10-10 12:53 pm (UTC)Эта штука с крестами, вроде епитрахиль, не уверен, что семинаристы ее носят. Но Вилат ведь в прошлой жизни был рукоположен в сан, так что право имеет, никто не оскорбится.
Это в принципе соответствует концепции привидения.
Привратник перекрестился.
Быть или не быть. Т.е.идти судить Стасю или нет. Прощаю иллюстраторам мешанину из аксессуаров, 18-19-20 век.
no subject
Date: 2024-10-12 10:33 am (UTC)