об уничтожении рампы

[.livejournal.com]

I
Депутат Конвента Эро де Сешель резко обрывает Камилла Демулена.
— Дантон распустился, — говорит он. — Им овладела спячка. Он уезжает из Парижа, не говорит больше в Конвенте. Непонятно, что с ним стало. Кто его видел в последние дни? Где он? Что делает?
Все молчат. В этот момент огромный, монументальный, с головой бульдога, входит в комнату Дантон с генералом Вестерманом. И вот могучий голос его потрясает своды.
— Дантон кутит. Дантон ласкает девушек. Дантон отдыхает от одних своих трудов за другими, как Геракл...
...Да, это была роль. Здесь Владислав Закстельский показал себя. Это был не Иван Шлыков из пьесы «Красные зори» нашего городского драматурга Степана Алого. Это был Дантон.
Владислав Закстельский, белокурый красавец, с выправкой гвардейского офицера, появился в нашем городе в февральские дни 1917 года.
Дебютировав в роли Отелло и сразу завоевав своим талантом весь город, играл он, однако, редко.
Большую часть своего времени Закстельский уделял политике. Числился он в партии социалистов-революционеров, и наши эсеры пользовались им, как приманкой.
Могучий голос Закстельского великолепно звучал на эсеровских митингах, и трудно было иногда различить — где говорит Закстельский свои слова, а где читает великолепный монолог из какой-либо классической мелодрамы.
После Октября Закстельский сразу признал советскую власть и часто разъезжал по селам, по красноармейским частям, выступая со специальным агитационным репертуаром. А разъезжать по уездам было далеко небезопасно. Обстановка в прифронтовой губернии была тревожная и напряженная.
Октябрьская революция прошла в нашем городе бескровно. Даже ближайший друг мой и одноклассник Ваня Фильков, сын учителя истории, председателя большевистского комитета, только в самый день победы советской власти узнал о том, что адвокат Шемшелевич больше не комиссар временного правительства, а отец Вани — Василий Андреевич Фильков — руководитель городской власти.
Однако, борьба еще далеко не была закончена. Бывший губернский начальник милиции, эсер Никитин-Черкасский, организовал банду, действовавшую главным образом в нашем уезде. Никитинцы сжигали целые деревни, убивали коммунистов, грабили крестьян. Ходили легенды об их жестоких расправах с захваченными в плен красноармейцами.
Несомненно, у никитинцев были связи и в самом городе. Все попытки настигнуть и уничтожить банду были неудачны.
В тот год мы с Ваней Фильковым особенно увлекались театром. Режиссер городского театра был Андрей Андреевич Барков. Он принадлежал к режиссерам-новаторам, пропагандировал левые театральные идеи, и даже сделал однажды публичный доклад об уничтожении рампы.
Для нас все это было незнакомо и малопонятно. И по одному этому заманчиво и прекрасно. Мы сочувствовали Баркову, и он давал нам бесплатные контрамарки.
Театр из-за отсутствия революционных пьес ставил Островского и Шиллера. Мы по десятку раз смотрели «Коварство и любовь» и были по уши влюблены в первую актрису театра Валентину Феликсовну Дразо. Мы мечтали о ее благосклонности. Но она — прекрасная и далекая — даже не замечала нас, хотя мы были вождями Совета ученических депутатов.
В поисках революционных пьес Андрей Андреевич Барков наткнулся на пьесу Ромэн Роллана «Дантон».
Он лихорадочно перечитал ее несколько раз. Да. Это была подходящая пьеса! На этой пьесе решил Барков проверить все свои левые театральные идеи.
Постановка пьесы «Дантон» сломает все каноны старого театра. Эта пьеса принесет ему славу и победные лавры.
К постановке пьесы «Дантон» Андрей Андреевич готовился, как к сражению.

II
Роль Дантона в пьесе Ромэн Роллана была поручена премьеру труппы Владиславу Закстельскому.
Роль пришлась ему по вкусу. Здесь можно было блеснуть. Роль вождя революций, героического Дантона была значительно заманчивее последней роли Закстельского, роли Ивана Шлыкова из пьесы «Красные зори».
Барков решил ставить пьесу Роллана по-новому. Уничтожить рампу. Привлечь публику к участию в пьесе.
Обвинитель и защитник Дантона в сцене суда должны были выдвигаться из публики. Зрители должны были сами избирать и присяжных заседателей, решающих судьбу Дантона.
Это было ново, смело и оригинально. Посвященные в замыслы Баркова, мы в нетерпением ждали спектакля.
А город жил своей напряженной прифронтовой жизнью. В самый канун постановки «Дантона» бандой Никитина был схвачен и зверски растерзан председатель Губчека матрос Зубов.
Ваня Фильков совсем не видел своего отца. Дни и ночи сидел Василий Андреевич в Губревкоме или разъезжал по уездам. Однако, вечер спектакля оказался у Филькова более свободным, и он пошел с нами в театр.
Старый городской театр был переполнен. В ожидании говорили о насущных заботах: о банде Никитина, о налогах, об отсутствии сахара, об измене красного командира Горохова, бежавшего к Деникину.
И вот поднимается занавес, и перед нами проходят суровые и великолепные дни французской революции 1789 года. Прекрасная Люсиль Демулен (Валентина Феликсовна Дразо), и совсем юный, женственный Камилл, слабый, мятущийся, противоречивый, и генерал Вестерман, одетый почему-то во френч и галифе с кавалерийскими лампасами, и неподкупный Максимилиан Робеспьер, и решительный, волевой Сен-Жюст.
Мы слушали, затаив дыхание. Мы переживали каждое слово. Казалось, действие происходит сегодня, в наши дни. И не было ста двадцати пяти лет, отделявших нас от той суровой эпохи.
Но вел спектакль, конечно, Закстельский. Театр дрожал, когда Дантон произносил свои монологи. Часто, точно петарды, взрывались аплодисменты в разных местах зала. Состав зрителей был необычайно пестрый — рабочие, служащие, лавочники, учителя, школьники, адвокаты, красноармейцы.
Громовым голосом Закстельский декламировал:
«Общественное мнение — публичная девка, честь — вздор, потомство — помойная яма».
«Во имя родины, Робеспьер, — восклицал он, потрясая огромными кулаками, — во имя родины, которую мы оба обожаем одинаково пламенно и которой мы все отдали, дадим полную амнистию всем, друзьям и врагам, лишь бы они любили Францию...»
А между тем, дни Дантона были уже сочтены. Мы с Ваней знали это. Мы прошли уже эпоху Французской революции по новой истории. Василий Андреевич Фильков рассказывал нам о Дантоне, Марате, Робеспьере. Но большинство сидящих в театре не знали судьбы Дантона. Не меньше половины театра было заполнено красноармейцами, и они с напряженным вниманием следили за развитием исторического спора между Робеспьером и Дантоном. Они не могли решить сначала, кто прав.
Громкие речи Дантона-Закстельского туманили их. Но вот появился на сцене молодой Сен-Жюст. Прямо с фронта. Прямо из-под огня. Симпатии красноармейцев сразу были обеспечены этому решительному, суровому человеку, почти юноше.
Сен-Жюста играл наш приятель, молодой актер — комсомолец Вениамин Лурье. Мы знали, что он долго готовился к роли, перерыл всю городскую библиотеку и даже заставил Василия Андреевича оторваться от ревкомовской работы и дать ему консультацию.
Он не декламировал, как Дантон. Он говорил о чести революции, о добродетели, о народе и его врагах.
Он выступал против чувствительности. Клеймил предателей и изменников.
— В Республике, — сказал Сен-Жюст, — раскрыт организованный за границей заговор, цель которого путем подкупа помешать установлению свободы.
Он сказал это просто, слишком просто, так естественно, словно выступал не на сцене, словно произносил не слова, заученные по пьесе, а сам он, комсомолец Вениамин Лурье, выступал свидетелем в Революционном трибунале.
Он указал рукой на скамью подсудимых.
— Дантон, — сказал он, почти не подымая голоса, — ты был сообщником Мирабо, д'Орлеана, де Бриссо. Ты изменил Республике! Волны света упали теперь на твою политику. Ты был на Горе точкой контакта и отражением сговора Дюмурье, жирондистов и д'Орлеанов.
Он обернулся к публике, и мы не узнали нашего приятеля, веселого веснущатого Вениамина Лурье. Это был суровый Сен-Жюст, друг неподкупного Робеспьера. Голос его звучал твердо и сурово.
— Мы решили не медлить больше с виновными. Мы объявили, что разрушим все заговоры. Они могут снова оживиться и снова стать опасными. Время их разрушить.
— Я говорю, — требовал Сен-Жюст, — если друг твой развращен и развращает Республику, отсеки его от Республики. Если брат твой развращен и развращает Республику, отсеки его от Республики. Республика должна быть чистой!..
Судьба Дантона была решена. Но половина зала не знала этого.
К последнему акту — к заседанию Революционного трибунала — весь зал находился в необычайном напряжении. Не было прошедших ста двадцати пяти лет. Сегодня решалась судьба Дантона.
В перерыве Василию Андреевичу Филькову принесли пакет из Чрезвычайной комиссии. Он быстро прочел его. Глаза Филькова заблестели. Он, усмехнувшись, посмотрел на соседнюю ложу, где беседовал с поклонницами отдыхающий Дантон-Закстельский, и спросил нас:
— Ну, как, ребята, как вам нравится Сен-Жюст?
Мы были эстетами и истинными ценителями драматического искусства.
— Отец, разве можно сравнить Веню Лурье с Закстельским? — сказал Ваня Фильков, стараясь говорить сурово, как революционер.
Василий Андреевич опять усмехнулся и забарабанил пальцами по барьеру ложи.

III
Третий акт был кульминационным. Перед поднятием, занавеса к публике вышел Андрей Андреевич Барков и объяснил свой замысел уничтожения рампы. Он предложил зрителям выделить обвинителя, защитника и шесть присяжных заседателей.
Предложение Баркова было встречено шумно-одобрительно. Защитником Дантона вызвался быть адвокат Шемшелевич. Бундовец Шемшелевич был руководителем объединенной меньшевистской организации в нашем городе. Он считал себя старым социал-демократом и любил рассказывать о том, как много дет назад за границей встретился с самим Карлом Каутским. При упоминании Каутского Шемшелевич многозначительно подымал бровь, давая понять всю важность этого исторического события.
Богатое социал-демократическое прошлое не мешало Шемшелевичу до самой Февральской революции аккуратно ходить в синагогу, надевать блестящий атласный талес и читать по праздникам тору с возвышения. Он был священником 2-го сословия и вызывался к торе одним из первых. После Февраля Шемшелевичу было уже не до бога. Он сразу стал местным вождем. Он выступал на многочисленных митингах. Свой длинный черный сюртук он сменил на щегольский френч с каким-то непонятным значком над левым карманом. Он был назначен комиссаром юстиции и даже волосы подстриг бобриком по примеру петроградского адвоката Керенского.
...Теперь блестящая слава Шемшелевича закатилась. Он вернулся к частной адвокатуре, сменил исторический бобрик на стандартную прическу с пробором и только изредка писал желчные статьи в меньшевистской газете.
Итак, защитником Дантона вызвался быть адвокат Шемшелевич. А обвинять... — удивлению нашему не было границ — обвинять согласился председатель Губревкома — Василий Андреевич Фильков.
Занавес поднялся. Председатель суда — его роль играл сам Андрей Андреевич — сурово допрашивал обвиняемых.
Здесь, в этой сцене, Закстельский показал себя. Да, это был актер! Он ревел так, что тряслись кресла в театре, а у коменданта суда слетела плохо приклеенная борода.
— Подсудимый, — спросил Закстельского председатель Барков, — ваша фамилия, имя, возраст, звание и место жительства?
— Место жительства, — отвечал Дантон-Закстельский, — скоро будет небытие. Имя мое в Пантеоне...
И в зале многие аплодировали, и Закстельский упивался успехом. Да, это была роль!..
— Дантон, — говорил председатель, — Национальный конвент обвиняет вас в том, что вы состояли в заговоре с Мирабо и Дюмурье, знали их планы удушения свободы и тайно их поддерживали.
Закстельский встал. Это был его коронный монолог. Он зловеще захохотал и ударил кулаком по бархатной обивке барьера. Ветхий театральный барьер треснул и упал. Облако пыли поднялось над судьями.
— Свобода, — сказал Закстельский, — в заговоре против свободы. Дантон злоумышляет против Дантона. Мерзавцы!.. Посмотрите мне в лицо. Свобода — она здесь! — Он обеими руками взял себя за голову. Она в этой маске, вылепленной по ее суровому образцу, в этих глазах, пылающих ее вулканическим пламенем, в этом голосе, раскаты которого потрясают до основания дворцы тиранов. Возьмите же мою голову, пригвоздите ее к щиту Республики. Подобно медузе, она своим видом будет повергать в прах врагов свободы.
Это было сильно сказано. И хотя мои симпатии при изучении курса истории склонялись к Сен-Жюсту и Робеспьеру, я едва не зааплодировал Закстельскому, как многие его поклонники, сидящие в зале. Я посмотрел на Василия Андреевича Филькова. Он иронически глядел на актера. Синяя жилка дрожала на его виске. И я почувствовал, что Фильков волнуется, что для него тоже нет прошедших ста двадцати пяти лет, что он будет сейчас обвинять живого, сегодняшнего Дантона.
Не раз еще взлетал к куполу театра бас Закстельского. Я не пропускал ни одного слова. Я был потрясен его силой. Я был увлечен им.
Акт подходил к концу. В ответ на предложение Вестермана поднять народ, Дантон поднялся во весь рост и, указывая размашистым жестом на театр, сказал:
— Эта сволочь? Брось!.. Публика комедьянтов! Они забавляются зрелищем, которое мы им устраиваем. Они здесь для того, чтобы рукоплескать победителям. Слишком привыкли, чтобы я за них действовал.
С каким презреньем произнес эти слова актер! Неужели он так ненавидел свой народ, Жорж Жак Дантон? И неизвестно было, где кончается Дантон и где начинается Закстельский. Речей обвинителя и защитника не было в пьесе Ромэн Роллана. Их ввел сам Барков.
Василий Андреевич Фильков вышел на авансцену. Красноармейцы, сидящие в зале, знали его и приветствовали хлопками.
Дантон-Закстельский выжидающе-презрительно смотрел на прокурора, опустив на барьер свою огромную голову.
Фильков говорил коротко. В нескольких словах он сообщил о роли Дантона в революции и о его предательстве и привел факты этого предательства и измены.
— Дантон, — сказал Фильков, — много и красиво декламировал на суде и в жизни, но он связался с генералом Дюмурье, он изменил Республике.
— Прав был сегодня гражданин Сен-Жюст, — сказал, не выходя из роли, Фильков и указал на Вениамина Лурье, — прав, когда сказал: «Горе тому, кто предал дело народа!» Прав был гражданин Робеспьер, когда сказал с трибуны Конвента: «Те, кто готовят войну против народа, против свободы, против прав человека, должны преследоваться не просто как противники, а как убийцы, как негодяи и предатели».
— Граждане судьи, — сказал Фильков, обращаясь к нам, присяжным.
Мы сидели уже на сцене, и я был необычайно горд и чувствовал себя по меньшей мере депутатом Конвента, что не мешало мне искать в зале предмет своей любви — Нину Гольдину. Пусть она видит меня!
— Граждане судьи, не будьте чувствительными. Истинный гуманизм (тут я впервые услышал это замечательное и туманное слово) состоит не в том, чтобы даровать жизнь одному предателю, а в том, чтобы, уничтожив этого предателя, спасти сотня и тысячи жизней.
— Во имя счастья человечества, — взволнованно сказал Фильков, и тут он, к неудовольствию Баркова, несколько вышел из роли, — мы будем беспощадно уничтожать бандитов и изменников, как уничтожили сейчас бандита Никитина!
Это уж никуда не годилось и не имело никакого отношения к Французской революции. Но Фильков тут же поправился:
— Граждане судьи. Я требую смертной казни для гражданина Дантона и его сообщников...
Весь зал зашумел. То ли от сообщения о Никитине, то ли от последних слов Филькова. А Дантон вздрогнул и пошатнулся.
Он здорово играл, Закстельский! Все это было, совсем как в жизни.
Потом говорил защитник, Шемшелевич. Он был бледен и от волнения заикался. Он говорил о заслугах Дантона, о жестокости, о морях бесцельной крови. Он требовал состраданья.
— Смотрите, гражданин председатель, и вы смотрите, граждане судьи, — поднял Шемшелевич палец, показывая на кулисы, — смотрите: «мене, текел, фарес!» Смотрите! Вынося смертный приговор Дантону, вы вынесете смертный приговор Республике и демократии.
Он повторял сегодняшнюю передовицу из меньшевистского листка. Только там она была обращена к большевикам, а здесь — к нам, шести присяжным заседателям.
— Республики уже нет! — кричал Шемшелевич. — Солдатская диктатура. Тирания. Нельзя дышать...
Он дошел до истерики, Шемшелевич. Откуда только хватило у него смелости! Или он думал, что действительно сто двадцать пять лет отделяют его от сегодняшнего дня?!
Председатель Барков, смущенный, испуганный, подал ему стакан воды. Все лепилось на сцене, и нельзя было разобрать — где история и где действительность.
Да... Это называлось в театральном мире уничтожением рампы...
— Граждане судьи! Я требую свободы для Жорж Жака Дантона, — совсем тихо сказал Шемшелевич и, обессиленный, сошел со сцены. Суд удалился на совещание.

IV
Никогда в истории не происходило столь изумительного совещания присяжных заседателей. Судьбу французского депутата Конвента и министра, гражданина Жорж Жака Дантона из департамента Арси Сюр Об, проживающего в Париже на улице Кордельеров, должны были решить: гражданин Соломон Розенблюм, бывший подрядчик, староста синагоги и председатель сионистской организации, ныне производитель работ Комитета государственных сооружений, гражданин Павел Сепп, учитель чистописания и пения, бывший заместитель председателя союза русского народа, гражданин Степан Войнарович (под псевдонимом Степан Алый), поэт и фельетонист, гражданин Арнштам, аптекарь, гражданин Василий Снегирев, красноармеец, и я, гражданин Александр Штейн, ученик пятого класса и секретарь Совета ученических депутатов.
Мы сидели в уборной Дантона — Владислава Закстельского. Настенные зеркала отражали наши фигуры, а на стульях валялись бороды и пышные бутафорские костюмы и оружие. Нашего решения ждал весь народ, весь театр. По сценарию Баркова, заседание присяжных должно было длиться три минуты.
Вышло, однако, не так.
— Я предлагаю, — сказал Павел Иванович Сепп, избранный старшиной, — вынести оправдательный приговор. Дантон невиновен. Это самая светлая голова Республики. Если бы Дантон остался жить — Республика не погибла бы. Граждане присяжные, мы должны быть гуманными.
Второй раз я слышал это слово. Но Сепп, повидимому, вкладывал в него другой смысл, чем Фильков.
Я переживал мучительные минуты. Я сомневался в необходимости осудить Дантона. Я жалел его. Все-таки Закстельский сильно подействовал на меня своей игрой. Может быть, Дантон ошибался. Но он был героем. Разве можно было его сравнить с Вениамином Лурье или с маловыразительным Бачинским, игравшим Робеспьера!
Соломон Розенблюм поддержал Сеппа. Я понимал в какой-то мере, что, оправдывая осужденного народом и историей Дантона, они бросают вызов и Филькову и большевикам. Я понимал, что мне (а себя я считал представителем большевиков на этом необычайном совещании) нужно добиться осуждения
Но я не мог послать этого замечательного человека под нож гильотины. Вот уже и Степан Алый, из соображений гуманности и из дружеских чувств к своему собутыльнику Закстельскому, присоединился к Сеппу. Вот уже и аптекарь Арнштам голосует за оправдание. Надо спешить. Уже стучат в дверь и напоминают, что это все ж таки театр, зрители ждут.
А неизвестный красноармеец в большой папахе, Василий Снегирев? Снегирев встал, оправил гимнастерку, огладил рыжеватые усы.
— Товарищи, — жестко сказал Снегирев, — то есть граждане, — правился он. — Неправильно. Я считаю так: товарищ Фильков доказал ясно — Дантон помогал белому генералу. Значит, продавал своих. Значит, не может быть пощады. А что говорил он красно, так это пустяки. Предлагаю — расстрелять Дантона. — И он тяжело сел, решительно махнув рукой.
Сепп иронически что-то шепнул Розенблюму.
Все ожидали моего слова, и я хотел сказать большую политическую речь. Я хотел блеснуть своими познаниями из области истории Французской революции. Но опять стукнули в дверь. Сепп торопил меня. И я не мог ничего решить. Все смешалось в моем разгоряченном мозгу. Гуманность. Жесткость. Прекрасная Люсиль Демулен. Василий Андреевич Фильков. Вениамин Лурье. Дантон-Закстельский. «Свобода в заговоре против свободы». Слишком тяжелую ответственность возлагала история на мои плечи. И я не мог убивать Дантона.
— Я... я... воздерживаюсь, — задыхаясь и презирая себя в ту минуту, сказал я.
Красноармеец Снегирев сокрушенно посмотрел на меня. И я тут же понял, что совершил непростительную ошибку. Но было уже поздно. Сепп, усмехнувшись, сказал:
— Итак, четыре против одного, при одном воздержавшемся. Гражданин Дантон оправдан.
Соломон Розенблюм легонько похлопал. Остальные молчали.
Так, через сто двадцать пять дет после осуждения Дантона ему опять была возвращена жизнь.
За кулисами я увидел бледного, усталого Сен-Жюста. Узнав о приговоре, он презрительно смерил меня глазами и сразу отошел. Мы вышли на сцену. Смущенный и обескураженный, я искал глазами Филькова.
Я казался себе жалким предателем. Фильков никогда не простит меня. Но Филькова не было. Ряды зрителей значительно поредели. Шел третий час ночи. Дантон-Закстельский нервно ходил по сцене. Приговор, видимо, мало интересовал его. Известие о том, что ему дарована жизнь, он принял холодно и безразлично.
Сразу после спектакля я пошел в Губревком. Я хотел видеть Василия Андреевича. Я хотел рассказать ему о приговоре, покаяться и спросить, как мне жить теперь.
Я столкнулся с Фильковым в дверях. Его ждала машина. Он спешил.
— А, Саша, — остановился он. — Ну как? Оправдали Дантона? A ты что горюешь, нервничаешь?.. (Он ничего еще не знал, Василий Андреевич.) Ну, не падай духом, Сашок... Суд еще не закончен.
Он посмотрел на меня в упор и засмеялся.
— Едем вот пьесу доигрывать. Эту самую пьесу, о Дантоне...

А через два дня мы узнали из газет, что арестован и расстрелян по приговору Военного трибунала непосредственный вдохновитель и участник банды эсера Никитина — актер Владислав Закстельский, исполнитель роли гражданина Жорж Жака Дантона из департамента Арси Сюр Об.


Александр Исбах, рассказ опубликован в журнале "Знамя", 1939 год, № 7-8.

Наши редакторы однажды тоже "уничтожали рампу", хотя в другом эпизоде нашей Революции. И, между прочим, результаты были, по-моему, похожи: cлишком тяжелую ответственность возлагала история на мои плечи.
Посмотрим, что-то еще скажут присяжные?..