"дело Пшибышевской" (часть 2)

[.livejournal.com]

начало


ВИЛАТ (как разбуженный толчком или окриком, медленно, нерешительно поднимается. Он направляется к свидетельскому месту, но внезапно останавливается, не дойдя, взявшись за перила. В глазах на секунду мелькает панический ужас, но видеть это могут только председатель и обвиняемая, остальные замечают лишь его медлительность). Позвольте, я останусь здесь… (Быстро овладевает собой и поворачивается так, чтобы стоять лицом ко всем. Но перила барьерчика так и не отпускает. Начинает беспечно, простодушно, но почему-то его тон отдает гаерством). Думаю, нет надобности мне представляться (чуть поклонившись обвиняемой) – как я понимаю, моя биография и мои немногочисленные записки хорошо известны… Я не был особенно близок ни с кем из Великого Комитета. Почему-то гражданин Барер высоко оценил мою брошюру, которую я написал после возвращения из миссии, - сам я о ней скромного мнения… Так или иначе, она сослужила мне плохую службу… Я хотел сказать: из присутствующих никто не пользовался моими услугами журналиста. И, как о том уже упоминал коллега Колло, донос, по которому меня арестовали 3-го термидора, был сделан Шенье. Он знал, что вскоре состоится суд над его братом… Если бы я был под чьим-то покровительством, думаете, меня бы арестовали?.. Таким образом, я не был на тайном собрании термидорианцев 7-го числа, и не подслушивал Сен-Жюста и Робеспьера, а, значит, я не могу судить, что в этом эпизоде пьесы правда, а что нет. (Колло сводит пальцы в кулак: «На каком «собрании»?! Никакого собрания 7-го числа не было!» Вилат не смотрит на него, но слух у него отличный, и, делая вид, что не слышит, глядя на председателя ясным взглядом, все-таки не может подавить мстительную улыбку, она так и змеится по губам, отражается в глазах.) Но я все же могу судить об отдельных деталях и характерах и отношениях, постольку поскольку наблюдал их… вблизи.

Пшибышевска не сразу смогла переключиться, мысли ее все еще прикованы к незаконченному монологу Робеспьера, поэтому в речь Вилата она поначалу вникает с трудом.

КОЛЛО (уже почти со злостью). Если ты собираешься пересказывать свои «Тайные причины…», то не стоит.

Барер кладет руку на звонок, но этим пока и ограничивается.

ВИЛАТ. Коллега Колло видит состав преступления в том, что вы принизили нас. Коллега Робеспьер находит его там, где вы приписали ему дерзкий, преступный, но гениальный стратегический замысел. И я говорю: конечно, вы нас оклеветали перед потомками!.. (Пауза. Продолжает с все нарастающей лихорадочной быстротой.) Вы показали нас глубже, чем мы есть, - а мы прямолинейны и нечувствительны, ведь правда? Вы нам приписали проницательность, - а мы дальше собственного носа не видели. Колло говорит, мы выведены мелкими и мелочными «марионетками», недостойными своей эпохи и задач. Ха-ха-ха! Нет, вы нас приукрасили, так приукрасили, что мне было бы страшно заглянуть в зеркало. Мы – не такие: проницательные, изощренные, чувствительные. Нет. Мы до того поглощены, делами – одни, мыслями – другие, что просто не видим друг друга. Кто такой Вилат? Кто такой Бийо? Кто такой Тальен? Все мы ничто – а предавать ничто – это ведь не предательство, правда, граждане? Ну а хоть бы и предательство, так ведь оно ради дела или ради мысли. Могут ли быть препятствием какие-то человечки!.. Абстрактный «народ» - без живых людей!..

БАРЕР (не так отстраненно и спокойно, как раньше). Я буду вынужден вас прервать.

ВИЛАТ (с сарказмом и отчаянием). Но я же обвиняю!.. (Боясь, что ему не дадут высказаться, продолжает еще быстрей, обращаясь к обвиняемой.) Приписывать нам и нашему времени что-то помимо интереса или расчета – какие-то колебания, сомнения, чувства, - ложь, ложь, клевета, превратное впечатление! Кто бы поколебался, предать или не предать, ради достижения цели, - он (указывает на Барера), отдавший им на растерзание Сен-Жюста? Он (указывает на Робеспьера) – оттолкнув меня, вот так же точно, как сию минуту - вас? Или он (не оглядываясь, вытягивает руку в сторону Фуше), готовый бросить всех, кого собрал и кем руководил, – будь у него только шанс на примирение с Максимилианом? Или Баррас? Или я?.. И через двести лет мы те же – в чем каждый может убедиться!..

Председательский звонок молчит. Барер так и держит пальцы на деревянной ручке. Белая, высохшая рука с истонченной, будто просвечивающей кожей. Даже на вид холодная.
Колло на своем месте, бессильно опустив плечи, бормочет что-то про «идиота» и «нервы».
По мере того как Вилат говорит, переходя от невеселого шутовства и иронии к неудержимому отчаянию, Пшибышевска вслушивается все внимательней, чувствуя за этой истерикой настоящую, живую боль. Которая троекратной болью отзывается в них, в каждом. Которая на какое-то короткое время заслоняет даже боль другого человека. И свою собственную. Она делает непроизвольное движение – придти на помощь. Но краешек сознания остается наблюдателем: «И в этом я оказалась права…»
Тяжело поднявшись, Бийо выбирается к трибуне, подходит к Вилату, взяв его за плечи, с силой надавливает, заставляя сесть на край возвышения для судей. Подняв глаза на председателя, знаком просит налить в стакан воды, подносит Вилату.

ВИЛАТ (сначала отталкивает его руку и порывается продолжать, но уже гораздо тише, безнадежно). А может быть, это было только из страха?.. Нет. Перед чем? Не перед смертью же!.. (Повинуясь Бийо, пьет воду, зубы стучат о стекло. Переведя дыхание.) Простите... (Взглядывает на безмолвного Барера, на Станиславу, на Робеспьера, потом на Колло.) Простите.

В продолжение этой сцены Фуше остается неподвижен. Ни один мускул лица не дрогнул, руки все так же лежат на трости. Но он не спит, глаза открыты. Но и глаза не дают хоть сколько-нибудь проникнуть в его мысли, они выражают одно: холодное внимание.
Бийо, поставив пустой стакан на стол, обращается в пространство, ко всем и ни к кому в особенности:
- Перерыв?..
Барер – за время, прошедшее от начала заседания, он меняется на глазах: лицо сильно заострилось, у рта обозначилась глубокая складка, - вопросительно смотрит на каждого по очереди: на Станиславу, Колло, Робеспьера, Вилата и, наконец, Фуше…
Пшибышевска делает отрицательный знак головой.
Вилат трясет головой. Колло пожимает плечами, словно говоря: да делайте что хотите.
Фуше медленно снимает руки с трости, чуть выпрямляет корпус, переставляет трость на несколько дюймов и принимает прежнюю позу.
Бийо с минуту смотрит на часы. Свет уходящего дня падает так, что циферблат в глубокой тени; кажется, что футляр внутри черен и пуст. Ослепительно резко отсвечивает только полукруг маятника, напоминая серп.

БИЙО (кивает собственным мыслям и оборачивается к присутствующим). Справедливость… У меня о ней другое понятие, Колло. Мне довелось видеть последовательное истребление памяти о тех годах. На уровне самом высшем, официальном, государственном. И когда спустя полтораста лет, в другой стране наше дело хотя бы вспоминают – я считаю это уже проявлением справедливости. У меня другое понятие о правде… Есть правда и неправда, последняя – либо умышленная ложь, либо ошибка незнания. Правдой или неправдой может быть дата ареста (кивает в сторону Вилата), присутствие или отсутствие в такой-то час в таком-то месте, сказанное или не сказанное слово. А еще существуют – истины, Колло. Если бы мы разбирали гражданское или уголовное дело, нам бы следовало руководствоваться поиском правды и отделять ее от неправды… Давайте не сводить к этому наше дело, не превращать суд истин - в мелкие процессы обиженных самолюбий и амбиций и обманутых чувств.
Довелось мне видеть – воочию – и расцвет Капитала, и то, как Франция превратилась в одну огромную казарму. Произносил ты эти слова в точности, Робеспьер, или нет, - это оказалось предвиденьем, истиной самой что ни есть реальной. Ты говоришь, что поддался иллюзии, надеялся увидеть своими глазами рождение нового мира, – и верил, что для этого довольно одного удара, точного и беспощадного, который устранил бы тех немногих, кто этому препятствует! Максимилиан, во власти этой иллюзии – или надежды – были все мы… думаю, все. И не на «какой-то миг», а долго. Кто-то – до конца своего земного пути. И все мы возлагали надежду на точный последний удар, и уповали, что он действительно будет последним. Так мы говорили, так мы писали. Каждый считал другого этим самым «препятствием» к осуществлению мечты. (С горечью.) А ведь мы… (поправляет сам себя) я долго ждал, что ты выйдешь из своей изоляции, и мы найдем сообща выход… – Называй это виной, ошибкой, заблуждением, трагедией, - это наша вина, но не её. Наклоняет голову в сторону Пшибышевской.) Если мы работали бок о бок и не умели понять друг друга, как могут историки это сделать? Как они могут объясниться вместо нас, оправдаться за нас, высказать то, что мы высказать там не успели? У них есть только наши слова и наши поступки. И длинная-длинная вереница их истолкований. Если среди них появляются крупицы, проблески истины – это уже хорошо.
Я не нахожу состава преступления. Потому что те события… те дни для меня были – неразрешимым вопросом... может быть, таким и остались. Неразрешимым трагически – я не так разбираюсь в жанрах, как Колло, но в этой короткой пьесе без окончания я нашел те вопросы и те чувства, которые не давали мне покоя тогда.
(Дает понять Председателю, что сказал все, что хотел. Задерживает еще раз взгляд на обвиняемой. Делает движение, как будто намерен подойти и протянуть руку, но тут же одергивает сам себя. Возвращается на скамью в первом ряду, сутулясь, наклонив вперед голову.)

Глубокое долгое молчание, которое никто не торопится заполнить.
Пшибышевска на минуту опускает ресницы, с силой сжимает веки, только сейчас почувствовав резкую боль от долгого напряжения. Потом медленно открывает глаза, такая же собранная и такая же неподвижная, как прежде.

КОЛЛО (мнет в руках документ, которым так победно размахивал в начале заседания. Отступать не в его характере, поэтому он говорит тоном человека, уважающего чужое мнение, но следующего только своему). Может быть. У тебя действительно было больше времени, чтобы видеть воочию…
Тут ему приходит в голову, что столько же времени было у Фуше, а у Барера – еще больше. Он нарочито медленно поворачивается и пристально вглядывается в часть зала, где застыл его накрахмаленный коллега по Лиону. Переводит красноречивый взгляд на Председателя.

Робеспьер слушает Бийо с все более напряженным вниманием. Агрессивная громогласность Колло выбила его из колеи, и ему потребовалось немало времени, чтобы сосредоточиться. Речь Вилата он начинает воспринимать лишь тогда, когда тот заговорил про «абстрактный «народ» - без живых людей» – и почти сразу за этим: «оттолкнул»... Оттолкнул... оттолкнул... – эти слова гулко звучат в его мозгу... Неужели это правда, неужели он и в самом деле перестал видеть отдельных живых людей? Неужели своими произнесенными словами он в самом деле оттолкнул – ее! – И вот теперь Бийо – говорит о правде и истине, и он с удивлением смотрит на него, неожиданно для себя замечая, что готов согласиться чуть не с каждым его словом – когда тот говорит о правде и истине, и о проклятых вопросах... Значит и этого человека он тоже – оттолкнул! – И он уже готов встать, и протянуть ему руку, но что-то мешает сделать это... И вновь в его размышления врывается громкий голос Колло: «У тебя действительно было больше времени, чтобы видеть воочию»... Вот оно... Бийо, которого он помнит, Бийо, не умеющий врать, и явно через силу выдавливающий из себя: «Мы ведь друзья...» – как он не похож на этого сильно постаревшего человека, который действительно – видел. – И все равно! «одним ударом» – это не метод, одним ударом не переменить природу человека! – нужно время, и труд.

Больше всего хотелось сейчас председателю, чтобы молчание никогда не кончалось, чтоб перешло в вечность… но Колло напоминает о его обязанностях. И опять – все в ожидании. Надо продолжать. Фуше – пусть теперь будет Фуше, только не…
- Вы не дали предварительно ответа, коллега Фуше… - после слов Вилата, а потом Бийо, Бареру очень трудно находить нужный тон, - будете вы выступать со стороны обвинения или защиты?..