Шарантончик против Первой империи

[caffe-junot.livejournal.com]

Году в CCXIV, в термидоре (что означает август 2006 года) хулиганствующая ватага - Шарантончик унд бонапартисты - затеяла рОман-сериал из времен Первой империи (что-то между Аустерлицем и 1812 годом). В числе злосчастных реальных персонажей, угодивших в переделку, были: Анри-Мари Бейль, министр полиции империи c чадами и домочадцами, министр иностранных дел (с) империи и его племянница, ББ, Мюрат, Дюрок, Бертье, Наполеон Бонапарт с семейством, светоч английской политической экономии Дэвид Рикардо, тоже с семейством.
Однако: поелику не все соавторы давали согласие на открытую публикацию,
поелику общего редактирования текст так и не дождался, а сейчас править без согласования никак нельзя, а править нужно, причем жестко,
- мы и договорились обнародовать лишь то, за что несем персональную ответственность. Эпизоды с участием ББ, ФушеЕВ, Талейрана, Рикардо, а также настоящих калабрийских разбойников следуют ниже (авторские права! :yes: ) Общая сюжетная линия - в кратких пересказах.
И еще: этот сюжет не имеет отношения к Здесь и к генеральной линии Шарантончика, и котируется лишь как литературная игра с элементами пародии (или наоборот?..).


- А секретарю-то Фуше Талейран платит...
- Да вы что?! Не может этого быть!
- Стал бы я врать! Знаю из надежного источника. Каждый раз, как появляется в доме нашего любезного герцога, так и узнает что-нибудь новенькое... Весьма полезно, надо думать, иметь "своего" в доме министра полиции... Особенно, когда у тебя рыльце в пушку.
- Нет, нет, это глупости! Не может же г-н Фуше не знать, что у него, прямо под носом, шпион!
- Кто знает, кто знает... Он теперь так занят, а г-н Талейран своего не упустит, уж будьте уверены!
- Да, да, а физиономия этого секретаря мне всегда не нравилась!
- Тише, господа, все это только между нами!
- Разумеется!
… Доклад Мелошё вызвал у его превосходительства герцога Отрантского улыбку. То есть подобие улыбки, которое мог разглядеть лишь давний сотрудник. А улыбнулся министр, потому что предвкушал, как при встрече с министром иностранных дел невзначай намекнет ему, что его шпион, этот Леруа – способный, впрочем, молодой человек, - допускает неосторожность, и уже во всех кофейнях о нем судачат… Да, и министр полиции дружески посоветует министру иностранных дел вести игру изящнее. Чтоб это не так бросалось в глаза посторонним.
Однако, поразмыслив, министр полиции снова заглянул в доклад. Кто там был? Ромигьер, Флери и один из адъютантов… Забавно. Флери, конечно, знает осведомителя в лицо – и не было ли все это сказано с умыслом, с расчетом на то, чтобы Мелошё включил эту болтовню в свой доклад, а он, министр, ее прочел нынче утром? Но с какой целью? Чтобы понаблюдать стычку двух старых игроков? Ну, это чересчур наивно. Значит, чтобы удалить Леруа (который уже столько раз был перевербован и, вероятно, сам не знает, на кого же он работает). А дальше? Внедрить кого-то вместо него…
Герцог Отрантский прошелся по кабинету, потирая руки от удовольствия. Затем вызвал Мелошё:
- Подготовьте приказ об увольнении Карду.
Карду - безобиднейший человек, один из секретарей, - носа не высовывал из-за бумаг и не мог быть никем подкуплен по той простой причине, что был чрезвычайно глуп. Такая жертва не казалась министру тяжелой. Простившись с ним, со всеми формальностями, он сможет понаблюдать, какая же мышь устремится в гостеприимно распахнутую мышеловку.
<...>
«Это становится интересно», - подумал Фуше, прочитав пятое послание, полученное Мелошё. Словно боясь, что этого окажется недостаточно, проситель, подписавшийся Арриго, направил с вечерней почтой еще одно письмо – герцогу Отрантскому лично. Знающий, скромный и честный, столь скромный и честный, что готов трудиться даром, пока не убедит министра и министерство в своей незаменимости… Хм. Так который же?
В маленькой приемной, отделенной от кабинета плотной шторой, послышались шаги, и тут же появился Мелашё с докладом. Поколебавшись доли секунды, министр наклонил голову:
- Пригласите его войти.
Мелашё пропустил посетителя в кабинет, задержав на нем немного удивленный взгляд, но не обнаружил ничего такого, что объясняло бы высокую честь, оказываемую министром этому человеку, и удалился, тщательно закрыв за собой двери.
Министр прохладно, но отменно любезно приветствовал посетителя. Дождавшись, когда тот погрузится в просторное кресло, он тоже опустился на свой прямой жесткий стул с высокой спинкой.
- Весьма кстати, что вы живете все там же, на улице Университета. Иначе пришлось бы разыскивать ваш новый адрес, - начал министр тоном, в каком говорят люди, желающие немного пошутить.
Вечерний посетитель выглядел ровесником министра – и полной его противоположностью. Герцог Отрантский казался почти прозрачным, мундир с дорогими позументами еще сильней подчеркивал его бесцветность; посетителя, несмотря на нездоровую парижскую бледность, отличали яркие, даже резкие краски – темные вьющиеся волосы, черные брови и почти черные глаза. Герцог Отрантский говорил сухо и монотонно; в интонации посетителя прозвучало, хоть и сдержанно, эхо пылкой южной речи:
- Ваши агенты без труда нашли бы мой адрес в любом случае. Что вам нужно, Фуше?
Это было высказано как требование – нетерпеливое требование приговариваемого, который понимает, что, каков бы ни был вердикт, ему не избежать своей участи, и желающего только поскорей выбраться из неопределенности, - но министра, по всей видимости, это ничуть не задело и не тронуло. К тому же он не собирался ходить вокруг и около.
- Мне снова нужно ваше знание итальянского.
В кабинете было сумрачно, а посетитель сидел спиной к окну. Благодаря этому министр не мог разглядеть, как недобро вспыхнули глаза собеседника и по губам пробежала нервная судорога. Впрочем, он тут же взял себя в руки, немного откинулся в кресле назад, заложил ногу на ногу и приготовился слушать.
- Вы помните первый кабинет министров? Камбасерес, Рейнар, Лаплас…
- Бертье, Бурдон де Ватри… - подхватил посетитель. - Из всего министерства удержались лишь Маре и Годен. И вы, разумеется. Что еще я должен вспомнить?
- Камбасерес… Он пробыл министром ровно полтора месяца, 25 декабря его сменил Абриаль. Куда подались его сотрудники – точней, его креатуры?
- Вам это должно быть известно лучше, чем мне. Я никогда не был близок с Камбасересом, тем более после Брюмера.
Министр полиции не выказывал нетерпения.
- Я поставлю вопрос иначе: кто-нибудь из его окружения был знаком с Черакки… или другими – Антонио Ранца… Джанни… Вам не приходит на память фамилия Чекьянири?
Посетитель отвел глаза, разглядывая свою шляпу, которую положил на маленький столик возле кресла. Некоторое время он молчал, вспоминая или делая вид, что старается вспомнить.
- Чиконьяра. Леопольдо Чиконьяра – это имя мне знакомо. Но только по разговорам.
- Он был… - Фуше поощрил собеседника к продолжению.
- Послом Цезальпинской республики. Больше я ничего не знаю – кроме того, что известно всем и каждому из газет.
Министра, казалось, вполне удовлетворяли и столь сжатые ответы.
- Моя просьба, - начал он вновь после небольшой паузы, - состоит в том, чтобы вы познакомились с человеком, называющим себя Чекьянири, выяснили его настоящее имя, его прошлое и его теперешние планы.
Посетитель молчал, и это молчание министр полиции совершенно правильно истолковал как согласие. Или не согласие, а подчинение неизбежному, хотя для министра разница значения не имела.
- Меня интересует также некий Арриго Ганьон. Он работал под началом Дарю и, кажется, участвовал в военных кампаниях.
Министр полиции придвинул к себе чековую книжку, обмакнул перо в чернильницу и вывел несколько слов. Поднявшись с места одновременно с посетителем, он протянул ему зажатый двумя пальцами листок. Потом тронул колокольчик.
- Мелашё, проводите…
Посетитель быстрым движением сунул чек во внутренний карман сюртука, поглубже, взял шляпу и отвесил короткий поклон министру.
Министр предполагал, что посетитель выйдет тем же ходом, что и пришел, через маленькую приемную, однако исполнительный Мелашё отчего-то заторопился и распахнул перед ним дверь, ведущую в канцелярию. К счастью, час был уже поздний, канцелярия опустела, лишь одинокая фигурка в дальнем углу приподнялась со стула – бывший секретарь де Ла Моля принес свой труд в надежде на 70 франков в месяц…
Посетитель, хотя был занят собственными мыслями, вскинул на него глаза и с минуту не мог отвести взгляд. Потом, словно очнувшись, проследовал дальше за Мелашё, указывавшим ему дорогу в большом особняке герцога Отрантского.
Пояснения
Фуше получает сведения о том, что в его ведомство пытается пробраться шпион, и старается вычислить его среди пятерых персонажей, подавших прошение о приеме на службу. Один из подозреваемых (и даже подозреваемый номер один) – итальянец Л.Чекьянири.
Поскольку мы использовали - и честно об этом предупреждали – непроверенные, недоказанные и, более того, уже успешно опровергнутые, но живучие исторические сплетни и слухи, из-за их колоритности и возможности закрутить интригу, в рОмане ББ является негласным осведомителем Фуше.
«Мне снова нужно ваше знание итальянского» - Фуше намекает на участие ББ в раскрытии заговора Черакки, Арена, Демервиля и Топино-Лебрена. А вот заговор действительно имел место быть в ноябре 1800 года и направлен был против Бонапарта, тогда еще первого консула.

Незнакомец поднял глаза от страницы и чуть улыбнулся, как если бы обращение показалось ему забавным.
- Сразу видно, сударь, что вы не живете постоянно в Париже, - отозвался он; впрочем, если тут и была насмешка, то очень мягкая. – Вы обращаете на себя внимание своим акцентом, своим видом, своим поведением – и удивляетесь, что вас замечают в толпе… - Незнакомец поднялся с места. – Действительно, вы были в кафе Демар, но то, что мы здесь столкнулись, - чистой воды совпадение… С кем имею честь?
<...>
Незнакомец рассмеялся, правда, сдержанно.
- Увы, мне не довелось побывать в Италии, сударь. Ни разу, хотя это страна, куда бы мне хотелось попасть однажды. Но я живу здесь, почти безвыездно, больше двадцати лет, и… Как вам сказать? В Париже приходится быть парижанином. – Словно спохватившись и извиняясь за свою рассеянность, он отвесил легкий поклон. – Бертран Барер, к вашим услугам.
Свернутым в трубку журналом, который держал в руке, Барер сделал жест вперед, приглашая итальянца пройтись по аллее.
- Вы не верите в совпадения, - заговорил он, пройдя рядом с Чекьянири несколько шагов, - А между тем они бывают… порой весьма странные. Человеческий ум отторгает то, чему не может найти объяснения. Впрочем, - он взглянул на собеседника, - верьте или не верьте, но всякий неаполитанец, оказавшийся в Риме или Милане, чувствует себя так же, как покинувший свои родные горы гасконец – в Париже или Реймсе, а уроженец Гранады – в Кастилии. Это – совпадение или нет?.. – и, не дожидаясь ответа, продолжал: - Когда появляется долгожданный досуг, - к сожалению, при этом теряешь многое другое, - поневоле начинаешь больше размышлять и наблюдать. Досуг у меня есть… - Барер легким движением поддержал спутника за локоть, предупреждая столкновение с шедшим навстречу им расклейщиком афиш, и закончил: - Если вы не верите в случайности, то, должно быть, верите в судьбу?
<...>
При имени Камбасереса лицо Барера приняло вежливо-удивленное выражение.
- Вот как?.. – протянул он. – Вы служили в его министерстве?.. Я мало знаком с ним, и… даже не знаю, сожалеть об этом или радоваться. У него, как говорят, лучший стол в Париже, но беседам за этим столом ощутимо не хватает соли… Не беспокойтесь, синьор Чекьянири, - Барер вдруг перешел на родной язык итальянца, выговаривая слова почти без акцента, с какими-то смешанными оттенками иронии и уважения, - вашей тайне я не угрожаю, потому что мне предначертано судьбой в полдень явиться в редакцию этого издания, - он указал на журнал. – Надеюсь, вы извините некоторое любопытство и непрошеную беседу человеку, вынужденному заниматься литературой и не слишком избалованному интересными человеческими типами. Но, прошу вас, не требуйте от меня изменить моему любимому кафе Демар и этому месту прогулок – только ради того, чтобы доказать вам беспочвенность ваших подозрений!.. – На несколько секунд он задержал пристальный взгляд на лице итальянца и тут же, как ни в чем ни бывало, вежливо раскланялся и направился в калитке сада, ведущей на набережную.

В толпе, ставшей уже многолюдной, послышался нетрезвый голос. «Ну?! Слышали?!..» – обратился к зрителям оратор, в котором можно было узнать Жака, несколько дней тому назад ломившегося в особняк герцога Отрантского и требовавшего места. Покачиваясь на ногах, он держался за ствол чахлого вяза, достал из-за пазухи засаленный фригийский колпак и пытался водрузить на голову.
Полицейский, теперь твердо уверенный, что следует делать, выхватил свисток и залился отчаянной трелью, вызывая подкрепление. Толпа тотчас стала рассыпаться; кого-то схватили, кого-то опрокинули; крики возмущения, испуганные женские возгласы… Жюльен потерял из виду и элегантную незнакомку, и своего обидчика; вынужденный отступать, чтобы не быть сбитым с ног, он толкнул нечаянно г-на в коричневом сюртуке.
- О, сударь, простите! Я... Не хотел. Эта суета... - выпалил он.
Г-н извинился тоже, но, едва Жюльен поднял на него глаза, почему-то побледнел, точно ему вдруг сделалось дурно.
- Нет, нет, ничего, - ответил он на участливо-испуганный вопрос юноши, – Пустяки… Сегодня слишком жарко…
Переполох вокруг театрика разогнал беспечных гуляющих. Незнакомец опустился на свободную скамью.
<...>
- Благодарю вас… Скажите… Два дня назад вы не были в канцелярии министра полиции? Я могу ошибаться, простите великодушно, я сам не уверен, что видел там именно вас, но… Есть свойства нашей памяти, которые нам не подвластны…
<...> Думаю, раньше мы действительно не встречались. Мое имя Барер. Бертран Барер, хотя это вам наверняка ничего не скажет… Я был в тот вечер у г-на Фуше… Он ищет нового секретаря, не так ли? И вы – вы были у него как раз по этому делу?
- Да, я приносил ему выполненную испытательную работу. И... Я получил место.
Барер снова помолчал.
- И что же, - начал он, - у вас нет выбора? Сударь, вы… Как ваше имя, могу я узнать?.. – продолжал он тихо, но взволнованно, желая убедить. - Г-н Сорель, я имею некоторое право сказать то, что скажу, потому что знаю нынешнего министра полиции со времен Конвента – со времен его проконсульства в Невере и потом в Лионе… Это не человек, это машина. Он выжмет вас, как губку: ваши знания, ваши мысли, ваш характер… Каплю за каплей… - Он остановился, переводя дыхание. - Вам теперь поздно отказываться от этого места?. <...> Что ж… Может быть, вам повезет больше… чем другим… - он посмотрел на свои часы. – Г-н Сорель… я, кажется, весьма смутил вас и даже напугал… это трудно объяснить, и я даже не стану пытаться… По крайней мере, сейчас. Но позвольте мне нарушить последовательно ВСЕ правила приличия, до конца, и не откажитесь составить мне компанию и выпить кофе. Это недалеко, кафе «Демар».
<...>
- Что касается родословной герцога Отрантского, она насчитывает всего несколько месяцев, тут вам не придется трудиться… Есть и другие преимущества. Жозеф Фуше – старший сын министра полиции, кстати, его второе имя Либерт, Жозеф-Либерт, - он, конечно, совсем не то, что граф Норбер. Да и мадемуазель Аделаида, сколько я знаю, доброе и кроткое существо… Но сотрудники министерства полиции выполняют еще другие поручения, связанные… связанные с… - по-видимому, он так и не нашел выразительного определения, - одним словом, поручения неофициальные… и не всегда… согласующиеся с законом и нравственностью. Это не секрет. Если вам придется делать что-либо, что противоречит вашей… совести?
<...>
- У него трое сыновей и дочь. Но, пожалуй, между его министерским кабинетом и его семьей расстояние больше, чем если б они находились за несколько десятков миль одно от другого… А поручения – выведывать, разузнавать, следить, провоцировать, доносить… Может быть, - тут он заглянул в глаза Жюльена, как будто читая его мысли, - может быть, это и не самое худшее. Но ответственность всегда будет падать на вас, на вашу голову, а не на голову вашего хозяина. Неверный шаг, огласка, срыв какой-нибудь интриги – расплачиваться будете вы, по всей строгости.
<...>
- Аделаида Фуше? – переспросил Барер немного удивленно. – Ей шестнадцать лет, у нее фантастическое приданное, но она, кажется, предпочитает оставаться с отцом. И, возможно, поступает правильно, а он, в свою очередь, предоставляет ей свободу выбора, поскольку его заботит только ее счастье… Если вы хотите на ней жениться, - чуть насмешливо сказал он, - то вам придется предпринять длительную осаду по всем правилам военного искусства.
Барер отвел взгляд, потом невесело, натянуто рассмеялся.
– Вот, г-н Сорель, вы не можете пожаловаться на отсутствие предостережений, но… вижу, что вы намерены идти по этой дороге… прямо в лапы к Минотавру, и остается лишь надеяться, что вам удастся удержать спасительную нить, - он поднялся из-за столика.
Когда они вышли из кафе, Барер стал прощаться.
- Простите меня, г-н Сорель, и, ради бога, не думайте, что… Впрочем, нет: думайте, что это вы оказали мне нынче важную услугу. И окажете еще бОльшую, если… Если вы окажетесь в затруднении – быть может, я смогу быть вам чем-то полезен… Мой адрес – улица Университета, 8, в четвертом этаже.
Он поклонился – учтиво, без снисходительности, которая бы оправдывалась хотя б разницей в возрасте, и вскоре исчез в конце улицы Бак.

- Ах, вот как… И вы действительно не догадываетесь, какого рода «шутка» это может быть?.. – Жюльен залился жгучим румянцем, и Барер принял это за утвердительный ответ. – Не только молодых девушек в Париже подстерегают искушения и непристойные предложения. И если дело в этом, то… Продавали себя и гораздо дешевле, - он усмехнулся горько, но цинизм его казался вымученным. – Не могу давать вам совет… Но… я не очень верю – меня смущает такая сумма ради удовлетворения чьей-то прихоти. Вас могут легко обмануть, воспользоваться… вашими услугами и оставить ни с чем. Ведь такой, с позволения сказать, договор, не заверишь в нотариальной конторе…
Жюльен молча смотрел на г-на Барера и на его красный жилет.
- Однако послушайте, г-н Сорель: речь может идти и вовсе о другом. От вас могут потребовать похитить какие-нибудь документы… войти к кому-нибудь в доверие… или… даже не решусь предполагать всего… Вы знаете, в чем подозревает итальянца Фуше?
Юноша отрицательно помотал головой.
- Он считает, что Чекьянири – кстати, его настоящая фамилия Чиконьяра, теперь я почти уверен, потому что получил письмо из Рима, - связан с тайным неоякобинским обществом. Вам известно о покушении на императора несколько лет назад? (Наверное, Жюльен вспомнил папку под грифом «Сен-Никез») Хотя вряд ли, вы были тогда совсем юным. Руководителей, конечно, схватили и казнили, - голос у Барера чуть дрогнул, - но кое-кому удалось бежать, кое-кто отделался ссылкой… То, что Франция навязывает свою волю и новых правителей апеннинским государствам, унижение папы римского все больше озлобляют итальянцев, и достаточно искры, упавшей в эту пороховую бочку, чтоб вспыхнул большой пожар… «Шутка» может оказаться очень и очень серьезной… и вас могут вовлечь в заговор. Это объяснение мне кажется вполне возможным.
- Вы… Вы думаете, что речь идет о заговоре? - ужаснулся молодой честолюбец. Воздушные замки начали рушиться. Он совсем позабыл о времени, но собеседник взглянул на часы.
- Вам пора быть в министерстве, г-н Сорель. Не стоит вызывать неудовольствие или подозрения вашего патрона… - они вместе вышли на улицу, и Барер вернулся к разговору: - Если вам хотят поручить какую-то роль в заговоре, в случае провала вас же первого выдадут властям. Если в вас заподозрят агента Фуше, заговорщики не остановятся перед тем, чтобы убрать вас с дороги…
Сорель вздрогнул и побледнел.
- Вы ни слова еще не говорили обо всем об этом Фуше?
- Н-нет…
Барер раздумывал несколько минут.
- Пожалуй что, и не говорите пока. Я увижусь с ним и постараюсь выяснить, что ему уже известно. – Тут он остановился, повернувшись к Жюльену. – Прошу вас, не соглашайтесь ни на что опрометчиво. Постарайтесь побольше выведать у Чекьянири о том, что вам предстоит делать, чего от вас хотят. Торгуйтесь, но не слишком дерзко. Попросите какой-нибудь залог. Кажитесь недалеким и корыстным… Поймите, Жюльен: речь не о ста тысячах, а о вашей жизни.
Последние слова были произнесены с неожиданной силой, почти со страстью. Но Барер словно сам устыдился своей вспышки.
- Не повторяйте чужие ошибки, - сказал он. – Кроме возможности стать богатым и независимым, эта игра скоро начинает затягивать еще и морально. Вы станете испытывать удовольствие от риска, упиваться своей значимостью, причастностью к тайнам большой политики – и перестанете смотреть под ноги. А оступиться на этом поприще так легко. И уже не выбраться… Приходите ко мне на квартиру, там можно говорить, не опасаясь чужих ушей. Я буду вас ждать, и мы подумаем, что же делать дальше.
Он немного поколебался и протянул руку Жюльену. Тот пожал ее, немного смущенно, и они разошлись.

Пояснения
Да, по поводу Стендаля. Соавтор воспользовался именами и частично характерами и обстоятельствами персонажей Стендаля. Задумка, мне вполне симпатичная.
По поводу участливости. Видите ли, поскольку основная нагрузка "партии ББ" выпала на мою долю (Л., хотя товарищ Э.П. зря отрицает свое участие - у меня несколько виртуальных свидетелей, готовых подтвердить, что в большинстве эпизодов я запрашивала его корректировку поведения персонажа), мне хотелось прочнее связать настоящее действие с прошлым - сама по себе эпоха Первой империи мне не так уж интересна. И, коль так, у ББ есть свои воспоминания, ощущения вины, и проч., и проч.
Это не считая того, что персонажей всегда приходится стягивать одной веревкой - иначе сюжета не будет ).
Мелашё ждал министра, с внушительной кипой бумаг и устными докладами. Г-н Фуше первым делом затребовал отчет Сореля и несколько удивился, что таковой отсутствует.
- В чем же дело? – спросил он помощника.
Мелашё не мог ответить ничего вразумительного. «Но, - словно это могло служить объяснением или оправданием, - есть одно срочное письмо от…»
Министр вскрыл двойной конверт. На лице его, по обыкновению, не отразилось никаких чувств, пока он читал послание, написанное хорошо ему знакомым почерком. Потом обратился к помощнику:
- Он был здесь?
- Да, но вы были в Тюильри в этот час, и тогда он написал это... Что-то очень важное, патрон? – осмелился спросить Мелашё.
- Пожалуй, - был ответ. – Немедленно разыщите Сореля и отправьте его ко мне. Я не уеду, пока он не явится.

- Войдите. Закройте дверь. Сядьте, господин Сорель.
С минуту министр пристально изучал маленького секретаря, еще более бледного от волнений последних дней и бессонницы.
- Вы начали неплохо, весьма неплохо, - заговорил он. – Мне даже кажется, что ваши способности превосходят мои ожидания. Итак, я жду вашего доклада. Что еще вам удалось выяснить?
Жюльен молчал несколько минут, но потом, не выдержав, все рассказал. Даже о 100 тысячах и том, что ему готовы заплатить, сколько он скажет. <...> Министр слушал его хладнокровно, точно не замечая смятения и слез Жюльена. Он даже не изобразил приличествующего должностному лицу притворного негодования. Тон его вместо начальственного сделался деловым:
- Такой оборот дела меня устраивает. Вы подтвердили мои догадки, господин Сорель. Это хорошо, очень хорошо… - Некоторое время он раздумывал. - Вы сделаете вид, господин Сорель, что согласны на предложение Чекьянири. Но будете сообщать мне обо всем, что услышите разузнаете или заметите. Возьмите деньги, которые вам предлагают, – все стоит денег, и ваши труды тоже... Если тут есть заговор, с вашей помощью мы их всех поймаем в одну сеть. Тогда вы заслужите особую благодарность императора, титул или орден… - Тут министру опять вспомнилось письмо Барера, заклинавшего не дать Жюльену погибнуть и не впутывать его в опасные интриги. Такая горячность и забота были за пределами понимания расчетливого Фуше, но все же он добавил: - Будьте осторожны – это я говорю вам в интересах дела, но… вы еще молоды, и я вам желаю прожить долгую жизнь, в почете и уважении… и в достатке. А сейчас, господин Сорель, не откладывая и не встречаясь с вашим начальником, отправляйтесь в Бри-сюр-Марн и передайте министру внешних сношений письмо. Подождите в канцелярии, пока Мелашё даст все распоряжения.

Сорель, терзаемый своим тщеславием, возомнил, что сумеет справиться и с полицейской машиной, и с заговорщиками, и потребовал у Чекьянири не 100 тысяч, а миллион. Итальянец как будто согласился. В романе появляется новое действующее лицо - дама, одна из организаторов заговора.
Дама (А.) - "Монте-Кристо", некогда была любовницей Бонапарта и была выдворена тем же Бонапартом из Франции. Дочь ее (имя ее тоже начинается на "А") служит у Фуше (компаньонка дочери). Дама А. лелеет мечту о мести, почему и поддерживает заговор Чекьянири. Чтобы верней добиться согласия Сореля, она его очаровывает. ББ, который случайно их наблюдает, решается разузнать, что за игру ведут заговорщики, знакомится с А., они вместе проводят ночь у Мео и уговариваются о новом свидании, между тем окольными путями разузнав друг о друге: А. - что ББ осведомитель Фуше, ББ - что А. затаила давнюю обиду на Бонапарта и нелегально находится в Париже.

Барер только-только добрался до своей квартиры в четвертом этаже, когда за ним явились из министерства полиции.
- Передайте господину министру, что я непременно буду у него – после полудня, - пообещал он. – Я составляю отчет. – И с тем выпроводил посыльного.
Больше всего ему хотелось спать, но встреча с Жюльеном и разговор взволновали его едва ли не больше, чем минувшая ночь, а холодная вода окончательно прогнала дремоту. Он сел к столу, завернувшись в халат, просмотрел свежую почту – одно письмо с четким штемпелем заставило его поморщиться – отодвинул от себя бумаги и вернулся мыслями к тому, что его беспокоило.
Для него было совершенно очевидно, что заговор существует, что Чекьянири (будем называть его этим именем) с сообщниками взялись за дело всерьез и развязка близка. Для чего они вызвали из Италии эту женщину, какая роль ей отведена, - на этот вопрос он пока не мог ответить. Лишь затем, чтобы вскружить голову бедному Сорелю и добиться от него слепого повиновения? Скорее нет, ее роль, должно быть, значительней. И – что ею движет? Что заставляет рисковать – азарт, разогревающий ее чувственность, или… ненависть и любовь? Но к кому? Неужели…
Барер отдавал себе отчет в том, что, если его подозрения и догадки справедливы, заговор может иметь последствия колоссальные – для Франции и для Европы. А для него самого?
- Теперь поздно, - вслух произнес он. – Это нужно было сделать тогда, десять лет назад… Теперь вместо него – только Бурбоны…
И Фуше это понимает так же хорошо, как и он сам. В их интересах помешать успеху заговора. И, значит, он должен сказать министру: «Площадь Бастилии, пятый особняк по левую руку, инициалы А.Б.К.», - и все будет кончено в тот же день...
А Жюльен? Заговорщики сочтут доносчиком его, и полиция глазом не успеет моргнуть, как его столкнут ночью в Сену. Барер опустил голову на руки. «Какое мне до этого дело? – в сотый раз спросил себя. – Пусть сам распоряжается своей судьбой. Разве я виноват?.. И ТОГДА – разве Я был виноват?..»
Тишина становилась невыносимой. Он поднялся и толкнул оконную раму. Обыденный шум улицы, голоса внизу и по-осеннему мягкий солнечный свет понемногу вернули ему равновесие.
Нет, Фуше не получит всех сведений до поры до времени. Сказаться больным и выиграть время? Но если всеведущему министру уже что-нибудь известно – известно все, - и он примет меры?.. Может быть, сейчас, в эти минуты… К тому же Барер предвидел, что его расходы существенно возрастут; придется, следовательно, явиться с отчетом.
Он стал торопливо одеваться, хотя времени до полудня оставалось предостаточно.
Перед тем как отправиться на улицу Анжу, Барер написал короткое письмо: адресовано оно было кузену Эктору и содержало просьбу продать часть его библиотеки, а если нет выхода, то и всю. Жюльен, видимо, приятно заблуждался на счет его настоящего финансового положения.

Министр полиции был не вполне точен, сказав в одной частной беседе, что он – математик и следует фактам, а не своей интуиции. По крайней мере, именно интуиция ему твердила, что вызывающая отписка Сореля скрывает нечто важное. Неужели секретарь настолько наивен, что рассчитывает справиться с делом помимо него? Или он задумал лавировать между полицией и заговорщиками и собирать дань с той и с другой стороны? Это более вероятно. Однако, имея с Сорелем разговор в конце прошлой недели и вняв странному письму Барера, он приставил к секретарю одного из шпионов, и проверить отчет Жюльена не составляло никакого труда, так же, как выбить из него признание в случае необходимости. Особо задерживаться на этом смысла нет. Гораздо больше интересовал Фуше общий механизм заговора. Тот самый Уврар, чью кандидатуру в качестве посредника в Голландии отверг Талейран, докладывал министру полиции о беспорядочных скачкАх акций на лондонской бирже – верный признак того, что уже циркулируют какие-то слухи о близких переменах политической погоды. Но откуда они исходят, от кого? К вечной угрозе «золота коварного Альбиона» Фуше привык со времен Революции и не принимал ее всерьез, но если на сей раз общая ненависть действительно объединила непримиримое – республиканцев и англичан? Общая ненависть, общий страх сплачивает. Кому-кому, а ему это известно.
Как и Талейран и герцогиня Курляндская, как и Барер, Фуше взвешивал, какой исход заговора принесет ему больше выгоды – или меньше потерь. В отличие от Барера, он не рассуждал сам с собой, что следовало делать «тогда»: всякие «если бы» и запоздалые сожаления были чужды министру полиции. Он думал о настоящем и о будущем. А настоящее таково, что в случае уничтожения одного человека изменится не только лицо Империи. Регентство или опекунский совет при малолетнем Римском короле он даже не рассматривал как вариант. Республика? За эти полтора десятка лет Франция откатилась назад еще дальше, чем находилась в 1789 году. Все эти Бертье, Мюраты, Люсьены, Жозефы, развращенные сыплющимися на них титулами и престолами… И сам он – готов ли он сменить расшитый мундир министра на демократичный сюртук с трехцветным поясом и именоваться вновь «гражданином Фуше»? Положим, это он не считал для себя немыслимой жертвой, но – есть и другая сторона дела: земли и деньги. И на защиту своей собственности, приобретенной с 1794 года, встанут все – Уврар и Левен, князь Беневентский и он, Фуше.
Да и если на миг предположить возврат к республиканскому строю – исчезновение императора сорвет плотину давно сдерживаемой ненависти всей Европы. Последнее прирейнское княжество поспешит взять реванш, и Франция очутится в огненном кольце пострашней 93-го.
Если будет восстановлена на троне династия Бурбонов – а такая перспектива была в глазах трезвого Фуше более реальной, чем призрачная Республика, - шансов на дипломатическое решение европейских вопросов больше. Но, не обманываясь на счет ума и способностей графа Прованского и его брата, в скором будущем он предвидел и внутренний, и внешний кризис. Они первым делом поставят вопрос о реституциях, а чтобы облегчить себе задачу, поступят согласно вантозским декретам, только наоборот. Имущество «цареубийц» и наиболее ярых приверженцев Наполеона будет передано «их законным владельцам», а сами они… Епископы, доживающие свои век по глухим углам, выползут на свет и потребуют восстановления прежних епархий, а тысячи рабочих, занятых сейчас на военных мануфактурах, вышвырнут вон подыхать с голоду вместе с их семьями. Наступит катастрофа.
И – даже если несмотря на чванливые и угрожающие заявления изгнанных принцев, они сохранят толику здравомыслия, чтобы учитывать произошедшие перемены и считаться с ними, - министр полиции не мог всецело полагаться на свой авторитет и приобретенное влияние. Он наверняка будет одной из первых жертв «белого террора».
Во всех этих размышлениях не было того, что обычно называют страхом, Фуше лишь просчитывал варианты, не впадая в панику, взвешивал, прикидывал.
продолжение в комментариях

Для букетов и помидоров

Comments

[caffe-junot.livejournal.com]

- И вас, господин маршал, он тоже ваял?
- Ой, он мне такой бюст сделал! Такая работа… В Неаполе увидите. Я на самое видное место поставил. Сколько я в этом понимаю - вполне даже на меня похож. Хотя, конечно, Канова любит из всех делать греков и римлян. Бюст императора знаете? Во-от…
А мы как раз и приехали. И мастер даже на месте. Очень удачно. Ну, он меня как увидел, так едва себе молоток на ногу не уронил. Даже не потрудился сделать вид, что рад.
- Ваше величество, - это он мне поклонился.
- Над чем трудитесь, любезный Канова?
Ну, он показал мне. Такие девочки красивые… У него все статуи всегда красивые. Одна Полина чего стоит со своей кушеткой!
- Разрешите представить вам, - я Барера ему показал вместе с его Бертраном и Армана тоже.
Канова поклонился. В длинном фартуке, перепачканном глиной, по-крестьянски тяжеловатый, он казался обыкновенным римским ремесленником. Художника в нем выдавал острый взгляд маленьких, глубоко посаженных глаз - он словно охватывал всего человека разом, до мельчайших черточек запоминая его внешность и схватывая внутреннюю сущность.
Предоставив своим осматриваться, я отвел Канову в сторону, потому что у меня было к нему парочка заказов и десяточек поручений.
Арман подумал, что мастерская похожа на каменоломню - действительно, груды каррарского мрамора занимали большую часть помещения. Лучи солнца, попадавшие в эту залу через окна под самым потолком, отражались и рассеивались, создавая удивительный мягкий свет. Эскизы из глины, гипсы, над которыми трудились несколько учеников, скульптуры - незавершенные еще и давние, так и не покинувшие своего создателя…
- Как странно, - вполголоса сказал Барер, разглядывая эскизы, - одни укоряют Канову за формальную приверженность античному и холодную отвлеченность. Другие же, напротив, ставят ему в упрек недостаточную идеализацию, серьезность и спокойствие его образов…
- И я должен признаться, что… мои впечатления противоречивы, - отозвался Арман. - А вы - как вы думаете?..
- Чтобы вполне оценить его, нужно взглянуть (слова он сопроводил жестом в сторону двух небольших, но точных копий, выполненных, должно быть, самим скульптором) на Венеру, выходящую из моря… Или на Эндимиона… А вот и княгиня Боргезе, - заметил он с лукавой улыбкой, которая заставила улыбнуться и Армана. - Разве в них нет индивидуальности, нет жизни?.. У Кановы есть редкая в наше время утонченная чувственность, его эротизм тем сильнее, чем больше он скрыт. В этом он напоминает художников прошлого века…
- Именно - "эротизм чувственности"! - к ним подошел маршал. - Этого не отнимешь!
Мюрат возложил руку на гипсовую голову Гебы - жестом, достойным монарха; к несчастью, гипс был еще сырой. Чертыхнувшись, его величество достал платок, при этом из кармана выпала коробочка. Арман поспешил поднять раскрывшийся футляр и выпавшую из него вещицу - да так и замер с миниатюрой на ладони.
- Ах ты.. Не разбилась, я надеюсь…
Адъютант, вместо того чтобы отдать медальон, сжал руку и прижал к груди, чем несколько обескуражил своего начальника.
- Это… мадемуазель Амели… - прошептал Арман.
Все это было столь красноречиво, что Мюрату оставалось лишь сказать:
- Э… Да вы… Черт возьми! - и он не менее красноречиво усмехнулся.
- Да, Ваше величество, - глядя в глаза командиру, ответил Арман. - Я… Я люблю мадемуазель Амели.
На что я смог только открыть рот.
Барер, почувствовав затруднение Армана, понял, что пришло время ему вмешаться.
- Господин Мюрат, - сказал он с обычной своей мягкой учтивостью, - вы позволите переговорить с вами?.. Армана, я думаю, мы можем на время отпустить.
Ну, что я? Конечно, я оставил мальчика и отошел с Барером и Бертраном в сторону. Аккурат за Граций.

[caffe-junot.livejournal.com]

- Арман думает, что вы - отец Амели. Или очень близкий друг их семьи и отчасти заменяете этой девушке отца. Потому он ухватился за ваше предложение поступить к вам на службу. Он не решался открыться вам до этого дня, до этой случайности. Не смотрите, что он молод, он умеет хранить тайны. Свои, а значит, и чужие. Он знает, что ваши отношения с его отцом не слишком хороши, и все-таки надеялся, что вы сможете помочь ему…
- Черт возьми, дорогой Барер! Ему надо было сказать об этом раньше! Да, с Фуше я не стал бы пить на брудершафт, но… Ей-богу, если она любит этого мальчика также, как он… Если она не против… В конце концов, лучше Арман, чем какой-нибудь… Ну, вы меня понимаете. Беда-то только в том, что я не знаю, куда делась моя птичка!

[caffe-junot.livejournal.com]

- Я знаю, где она… Господин Мюрат, - начал Барер тихо, так, как говорил под перевалом Сен-Бернар, услышав приближающуюся лавину, - я должен вам кое-что объяснить. Но… мне придется начать с другого… Перед самым отъездом из Парижа, на маскараде с вами произошло нечто странное…
- А! Дурацкий розыгрыш!
- Это не был розыгрыш. Это было настоящее покушение. Официальное следствие открылось ** октября. Вы получили письмо из министерства полиции Его величества с отчетом и просьбой содействовать поимке заговорщиков на территории вашего королевства.
- Да, - удивился я, - откуда вы знаете? Мне передал его Сфорца, когда мы только приехали…
- Это был Жюльен… Сорель, мой секретарь… Он служил в министерстве полиции. Фуше поручил ему следить за заговорщиками. И он спас вам жизнь. Будь на его месте кто-то другой, агенты Фуше могли и опоздать…
- Этот задох… Ага! То-то я смотрю, его физиономия казалась мне знакомой! Ну, конечно! Та бешенная селянка была… ну, черт же возьми, а?!
- Всего я не знаю. Но я говорил вам в Милане, что слышал в разговорах, что подозрения падают и на мадам К**** и косвенно на Амели. Кроме того, у Фуше была другая причина помочь девушке скрыться. Вы об этом знаете.
- Император для нее как раз менее всего опасен, уверяю вас. Он давно уже не бегает за юбками! Но… Она-то тут при чем? Амели - невинное создание. Самое большее, на что она способна, - это украсть книжку в библиотеке, чтобы потом ее поставить на место! Но… где она?!
- Я не могу вам ответить, господин Мюрат. Эта тайна мне доверена, и… Поверьте, что Амели действительно в безопасности, в хорошем обществе… я бы даже сказал - лучшем обществе нашей сегодняшней Франции… Арман и вы могли бы написать ей, но передать туда письма трудно…
- Какое, к дьяволу, письмо?! Вот, вот он бич нашей дражайшей Революции! Вы говорите, вы пишите письма... А надо делать! Нет, нет, я понимаю всю важность слова как такового. Я готов высказать самое сердечное восхищение тем, как вы говорите и сколько вы знаете, но, господин Барер... Нельзя писать писем! Слова - пусты. И ни черта не значат! - маршал даже топнул ногой. - Да, да, я не спорю, есть вещи, в которых нельзя без слов, но есть вещи, где они все погубят! И одна из этих вещей - любовь! Нет, никогда меня не переубедите! Действие и только действие! Сначала действие, а потом слова! Если слишком долго говорить о любви, то от нее ни черта не останется! В общем, я еду туда!
- Ехать туда? И навести на ее след агентов императора?.. Тем самым вы погубите и министра полиции, и людей, не имеющих к этому делу отношения и ни в чем не виноватых. Их всех превратят в заговорщиков - вы этого хотите?
Мюрат даже обиделся.
- Извините, господин Барер, но я не такой дурак! Разумеется, что я поеду только инкогнито и только тайно. Я… я даже мундир сниму.
Барер наверняка сомневался в способности маршала сохранять инкогнито и не поднимать шума, но задумался об Армане. Письма и поездка одинаково рискованны. Но если ситуация изменилась и Амели придется искать новый кров, Мюрат может увезти ее. Мало-помалу он склонялся к тому, чтобы открыть местопребывание Амели, однако потребовал с маршала обещания никогда и никому не сообщать о замке и его обитателях и о поступке Фуше.
- Никому и никогда - это значит его величеству тоже.
- Слово чести, господин Барер.
- Господин Мюрат, еще два слова. Я сознаю, что бессовестно злоупотребляю вашим расположением, но… Сорель - он исполнительный и умный секретарь. Он рисковал собой ради вас. Пока он здесь, в Неаполе - потом, я очень надеюсь, он вернется в Париж, - не могли бы вы предоставить ему какую-нибудь должность?..
Такой резкий переход заставил маршала сделать паузу, чтобы как-то осмыслить то, что ему сказали.
- В принципе, в принципе, я думаю, я смогу ему что-нибудь найти. Но по возвращении. Это потерпит? Недели две, две с половиной, не больше? Без меня, я боюсь, Каролина пальцем не пошевелит. Да и у меня будет к вам несколько просьб… Вы зайдете ко мне вечером?
Барер поблагодарил и предоставил маршалу объясняться с его адъютантом.

[caffe-junot.livejournal.com]

Как ни спешил Барер, последняя часть маршальского «обоза» опередила его, и в Неаполь он прибыл тремя днями позднее. Прежде всего ему следовало передать письма и поручения Каролине и дать ей отчет; с этим он справился более или менее успешно, однако письмо министру полиции Неаполя оставил у себя, рассудив, что Каролина сразу все не прочитает, а ему нужно выиграть лишь несколько часов. Наскоро переговорив с Лельевром и своим «секретарем», он бросился разыскивать Чекьянири. После его хаотических метаний от дома к дому один из старых друзей Арены, наконец, сжалился над ним и сказал, что Чекьянири нет в городе. Барер не вполне этому поверил, но что ему оставалось? Он попросил при первой же возможности уведомить синьора Чекьянири, что непременно хотел бы повидать его по важнейшему и неотложному делу (получив в ответ весьма туманное обещание), после чего вернулся в палаццо Реале и имел с Сорелем непродолжительный разговор.
- Жюльен, я не могу вполне обезопасить вашу жизнь… Сейчас, по крайней мере. Но я рассказал Мюрату о том, что вы спасли его тогда, на маскараде в Сен-Клу. Он обмолвился о дипломатической миссии для Вас… Вы будете далеко от мстителей, вздохнете свободно, будете обеспечены. Дождемся его возвращения, через пару недель, и все устроится. А пока - воспользуйтесь местом секретаря в ведомстве Саличетти. И, прошу вас, будьте осмотрительны и старайтесь не покидать центр Неаполя.
Он отдал Жюльену рекомендательную записку Мюрата, еще кое-какие бумаги, которые могли бы сослужить ему хорошую службу у нового начальника, и ушел.

Приближался вечер. Барер, чтобы занять себя хоть чем-нибудь, решил осмотреть площадь Джезу Нуово - бог знает, почему именно ее; быть может, после средневековья и Ренессанса его потянуло к барокко. Подивившись колонне Девы Марии и необычной церкви, перестроенной двести лет назад из дворца Сансеверино, с интерьером в форме греческого креста, обойдя ее вокруг, он направился к своей гостинице - и заблудился среди одинаково узких, извивающихся улиц. Сгущались сумерки - быстрые, как обычно на Юге, и по-осеннему непроглядные. Он стал уже искать, к кому обратиться за помощью, когда заметил на ступеньках перед какой-то дверью странное существо – худенького ребенка лет одиннадцати, в фантастически живописных лохмотьях. Черный котенок, такой же худой, явно не находил удовольствия в том, что его тискают, и жалобно пищал.
- Скажи, - подбирая слова попроще, начал Барер, - где твои родители? Позови их.
Маленький оборванец поднял голову, из-под шапки спутанных волос на Барера уставились два огромных черных глаза. И выражение этих глаз, казалось, не соответствовало возрасту.
- Мне нужно выйти к пьяцца дель Плебишито… Ты можешь показать дорогу?
Девочка некоторое время словно размышляла и, протянув тонкую смуглую ладошку, выпалила:
- Сольдо!
Барер отдал ей мелочь, какая нашлась в его карманах. Девочка тотчас сжала кулак, спихнула с колен котенка, который с радостью бросился наутек, поднялась и пошла впереди, не оглядываясь.
Барер следовал за ней через какие-то невзрачные, убогие, подозрительные кварталы, то и дело боясь потерять ее из виду. Она завернула в лавчонку, и, оставив там часть денег, вышла с куском поленты в промасленной бумаге, отщипывая с уголка и облизывая пальцы.
- Ты голодна?.. Хочешь купить что-нибудь еще?..
Девочка, по-прежнему молча, пристально взглянула и покачала головой.
- Хлеб.
Они зашли в пекарню. Две булки, которые хозяин старательно завернул, девочка приняла почти благоговейно и крепко прижала к себе, даже прикрыла кофтой. Когда они очутились на площади перед гостиницей, Барер поблагодарил свою провожатую и протянул ей серебряную монету, последнюю, что была у него с собой. Но девочка вдруг схватила его за рукав и повернула руку ладонью вверх, в свете уличного фонаря вглядываясь в очертания линий, потом посмотрела ему в лицо со смешанным выражением страха, любопытства и недетской жалости.
- Если ты туда поедешь, будет худо. И если не поедешь, будет худо, - скороговоркой произнесла она. Удивленный Барер хотел, конечно, разъяснить темный и загадочный смысл этих слов, но девочка, не взяв монету, уже исчезла в одном из переулков, растекавшихся от площади подобно ручьям.

[caffe-junot.livejournal.com]

Барер поднялся в свою комнату - и остановился на пороге: он ощутил в темноте чье-то присутствие. Поколебавшись, не захлопнуть ли дверь и не поднять ли тревогу, он все же вошел и попытался нашарить свечу.
- Не нужно света, синьор, - приказали из темноты. - И не нужно шума. Вас приглашают в гости.
В спину ему уперлось что-то твердое, вероятно, ствол пистолета, и невидимая рука скользнула к карману.
- Я не ношу оружия, - сказал Барер, чтобы предотвратить обыск.
- Хорошо, - отозвался голос. - Я завяжу вам глаза.
Незримый провожатый помог ему спуститься по лестнице и забраться в карету. Щелкнул хлыст, экипаж тронулся.
Все эти понятные и обычные меры предосторожности были, надо сказать, излишними: даже не будь на глазах Барера повязки, он бы ничего не разобрал в чернильной мгле за окошком, в городе, в котором не пробыл еще и суток… Пока они ехали – очевидно, кружа по улицам, - Барер раздумывал, к чему же следует приготовиться. Если бы с ним собирались покончить, это можно было бы сделать и сразу. Нет, вероятно, его просьба успела достичь адресата. Хорошо, думал он, несмотря на невольное сердцебиение, хорошо, что разговор состоится, чем бы он ни закончился, - его и так истерзала неизвестность. Но не успел ли посланец Чекьянири заглянуть в его бумаги, пока он отсутствовал? «Надеюсь, нет, - сам себя убеждал Барер, - я их надежно спрятал. Если есть на небесах справедливость… Это – мой козырь.»
- Приехали, синьор.
Его вновь провели по каким-то лестницам и коридорам. Вот его лица коснулся теплый воздух – от камина, должно быть.
- Зачем этот спектакль? – услышал он. - Немедленно снимите повязку!
Платок был снят. Напротив стоял Чекьянири. Большая комната со множеством свечей, письменный стол. Приятная музыка доносилась откуда-то снизу.
- Приношу извинения, синьор, что мое приглашение было доставлено таким способом. Эта страсть к дешевым эффектам...
- О, ни в коем случае: это было забавно. Премного благодарен, синьор, - Барер поклонился, - что вы ответили на мою просьбу столь быстро…
Помощник Чекьянири, доставивший его сюда, все еще находился в комнате; правда, в тени, и разглядеть его хорошенько Бареру не удавалось.
- Синьор, - обратился он к Чекьянири, - мы можем побеседовать с глазу на глаз?
По знаку итальянца помощник с поклоном исчез.
- Благодарю.
Несколько минут прошли в молчании.*
- Я думаю, причину моего желания с вами увидеться вы знаете, - заговорил Барер. - Но прежде всего я хотел бы предупредить вас: в Париже начато следствие, вы - главный подозреваемый, и сюда отправлено письмо с требованием задержать вас и передать французской полиции… Это письмо с резолюцией Мюрата я отдал пять часов назад Саличетти… Вам прекрасно известно - покушение на Мюрата сорвалось по нескольким причинам. Во-первых, вы не слишком удачно выбрали исполнителя. Во-вторых, ему помешал я. В-третьих, вы и сами не возлагали больших надежд на это покушение: Мюрат не тот, от кого зависит положение Италии, но при всей непригодности к роли монарха ему удается как-то смягчать властность императора… Будь на его месте кто-то другой, вам пришлось бы много хуже… Словом - едва ли стоит всерьез сожалеть о провале ЭТОГО заговора (Барер постарался произнести это так, чтобы Чекьянири услышал: ведь могут быть новые, более серьезные). А, значит, нет и причин у венты преследовать Сореля… Его смерть не даст вам ровным счетом ничего… Он никогда не выдаст вас, хотя бы из страха. И что, в сущности, он знает? Ничего… Быть может, вскоре он уедет далеко от Европы - это послужит гарантией для вас и ваших друзей...
Чекьянири, кажется, медлил.
- Вам я дал слово, синьор, и я от него не отступаюсь. Вы - в совершенной безопасности. А вот синьор Сорель… Его поступок очень огорчил нас… - он снова сделал паузу, и снова продолжительную. - Я буду говорить с вами откровенно, синьор. И по секрету… - итальянец едва наклонился в сторону собеседника и понизил голос. - Вента может отказаться от мести синьору Сорелю. Я могу ее убедить это сделать. Но… Вента должна получить что-то взамен.

[caffe-junot.livejournal.com]

- Я это хорошо понимаю. И готов расплатиться теми секретами, которые можно узнать, бывая в министерстве полиции с черного хода.
Барер помолчал.
- Фуше не только министр полиции. Его деятельность простирается намного дальше… на Лондон, к примеру…
- Лондон? - переспросил Чекьянири. - Это весьма интересно.
- Да, синьор Чекьянири… И от этого города следует отвлечь чересчур пристальное внимание. Тем же способом, какой вы использовали два месяца назад… Заговор, синьор. Заговоры во Франции, в Италии. Шумные и бутафорские… Видимость террора… Вашим друзьям это не составит труда и принесет вашей идее некоторую пользу. Вы заставите обывателей дрожать и сетовать на правительства, а правительства - считаться с вами.
- Синьор Сорель получит полную свободу и безопасность, если вместо него у нас будет человек более полезный… Вента заинтересована в том, чтобы вы, синьор Барер, с нами сотрудничали.
Такого условия Барер не предвидел или воображал это как-то иначе, чем-то вроде разовой сделки, в которой он продает за жизнь Сореля часть того, что знает. Или даже все, если потребуется.
- Боюсь, я столь же бездарный заговорщик, - он улыбнулся, но взгляд оставался серьезным. - Чем я могу быть полезен вольным угольщикам? …Мне трудно понять, - сказал Барер вполголоса, как будто сам с собой, - как можно в таком деле, как борьба за свободу родины, опираться на зависимых или продажных людей… Но, - он вздохнул, - если ваши методы это допускают… Больше того, что я действительно знаю, я не скажу. Что вы хотите от меня?
- Чтобы вы оставались тем, кто вы есть, синьор. Чтобы синьор Фуше доверял вам. И чтобы он узнавал о нас только то, что ему хотят сказать. И, если не ошибаюсь, ваши взгляды близки к нашим, синьор… А цель, которую мы преследуем, оправдывает любые средства. Если синьор Фуше желает получить заговоры, то он их получит.

Диалог ББ и Чекьянири в сокращении, конечно.

[caffe-junot.livejournal.com]

…Но, покоряясь Року, реки
Должны стремиться в свой океан.
В.Брюсов

Было уже позднее утро, когда Барер проснулся. Странно: после вчерашнего разговора казалось, он не сомкнет глаз, но, стоило ему опустить голову на подушку, тотчас словно провалился в глубокий сон. И даже не запер дверь - он спохватился, когда услышал шаги в соседней комнате.
- Господин Барер! Вы дома?
Голос принадлежал Ломелли.
- Подождите, - отозвался он, - сейчас я выйду к вам, - и заставил себя подняться.
Фабрицио расположился в кресле, закинув ногу на ногу. Он был в новом мундире, в петлице которого красовалась бледно-желтая хризантема величиной с кофейное блюдце. При появлении Барера он встал.
- Извините, - Барер вновь указал ему на кресло и сел напротив. - Чем обязан?
С минуту Фабрицио разглядывал его - нельзя сказать «бесцеремонно», но довольно пристально, - и пожал плечами, слегка удивленный.
- Ну, во-первых, потому что я заходил уже вечером и вас не дождался. Гулять в ночное время по Неаполю, не зная города, - это рискованно. А меня отправила к вам Каролина. Она удивлена, почему вы остановились в какой-то гостинице, хотя для вас нашлось бы место в палаццо…
- Благодарю. - Это прозвучало как «нет». - Что же передала мадам Каролина?
- Она желает вас видеть по какому-то делу. Я так думаю, ей просто хочется поболтать с вами о Париже… - Ломелли умолк, переменил позу. - Господин Барер… Кажется, я совершил ошибку.
- О чем вы?
Обычно самодовольная, чуть дерзкая и жизнерадостная физиономия итальянца выглядела озадаченной. Он не знал, с чего начать.
- В Риме я видел приготовления к отъезду, и слышал, как маршал обмолвился о Франции… Мне до этого нет дела - подумаешь, какая-нибудь интрижка, - но я имел неосторожность сказать Джильберто…
- Что ж в том? - спросил Барер, хотя признание адъютанта заставило его внутренне вздрогнуть.
Карие глаза Фабрицио округлились, он подался вперед.
- Я случайно увидел в камине обрывки письма… черновик, написанный почерком Лельевра. Это был донос Наполеону.
Барер помолчал.
- Господин Ломелли… Почему это вас так беспокоит?
- Почему?!.. - Фабрицио вскочил и нервно заходил по комнате. Вся спесь с него слетела, и, несмотря на мундир и грозно сверкающую саблю, он казался юным и беззащитным. - Тут может обернуться чем-то серьезным! Я не хотел бы испортить карьеру этого мальчишки Фуше. Одно дело - преподать пару уроков, мы все через это прошли… А главное - я не желаю, чтоб приключились неприятности у маршала! Никогда не думал, что Лельевр способен на это, да и Сфорца - он завистник, но не настолько же… Мы дали присягу!.. Прошу вас! Скажите, что я должен сделать.
Эта сбивчивая речь была произнесена с самой искренней горячностью.
- Почему я должен верить вам?
- Верить мне?.. - Фабрицио в первый миг опешил. - Вы считаете, я могу… Клянусь! Я никогда не лез в политику, я ненавижу интриги, я хочу просто жить в свое удовольствие и ничем не запятнать честь дворянина и офицера.
Барер склонился над листами почтовой бумаги, Фабрицио следил за ним молча, с чувством, близким к благоговению.
- Положите это во второй конверт, скрепите печатью королевской канцелярии и отправьте с курьером, - сказал Барер, протянув Ломелли письмо. - Другого средства я не вижу…
- Господин Барер, - с чувством отвечал Фабрицио, - я - ваш!
Вопреки совсем не веселому настроению, Барер даже улыбнулся.
- Так много я не прошу.
- И все-таки - я могу быть чем-то полезен? Хотя бы… Хотите осмотреть город? Я бы проводил вас.
Барер задумался.
- Город?.. Благодарю, с удовольствием, но сначала я хотел бы познакомиться с окрестностями… Укажите мне самые живописные места и красивые виллы у моря.
Вопрос Ломелли слегка удивил, но он сообщил все, что знал на сей счет, и объяснил, какой дорогой следует ехать.
- Я бы проехался вдоль побережья, - поблагодарив, сказал Барер, сдерживая нетерпение, - если вы окажете мне еще бОльшую любезность и одолжите лошадь…
Вместе они дошли до палаццо Реале; Ломелли потребовал, чтобы оседлали и привели Клео.
- Она послушна и вынослива, настоящая калабрийка!.. Вам не надоело ездить верхом за все это путешествие? - спросил Фабрицио.
Барер вскочил в седло и взял хлыст у конюха.
- Я не достиг еще цели, ради которой совершил его, - ответил он.

[caffe-junot.livejournal.com]

Тусклое солнце, полускрытое облаками, спускалось к заливу. Скоро наступит темнота. Измученный не столько ездой, сколько бесплодностью своих поисков, Барер натянул поводья и спешился. Местность казалась совершенно пустынна - ни рыбацкой хижины, ни даже паруса вдали. Волны накатывали на берег. Безмолвие; лишь ветер, упругий, непокорный, не то злился, не то насмехался, обдувал лицо и оставлял вкус соли на губах… Это походило на какой-то сон. Полузабытый давний сон, в котором ничего не происходит. Ничего…
Лошадь, которая брела понуро за всадником, вдруг навострила уши и тревожно фыркнула. Повернув голову, Барер увидел, как совсем неподалеку, в четверти мили или меньше, взметнулся к небу столб черного дыма.

Барер шел все быстрей и быстрей, почти бежал. Он видел уже костер. Около костра стояла женщина в темно-синем шерстяном плаще; обеими руками сжимала тяжелую трость. Темные волосы были разбросаны по плечам. Вот она обернулась.
Мокрый плотный песок. Шаг. Еще шаг. Они стоят лицом к лицу, совсем близко. И, как во сне, лицо ее кажется знакомым и абсолютно незнакомым. Очень бледное и строгое, словно мраморное.
- А… Александрина… - произнес он так, что сам не расслышал. И взял обе ее руки. Она опустила ресницы, как будто превозмогая сильную боль. Потом подняла и пристально, жадно всматривалась в него, ища ответа на свой вопрос. Слабо забрезжила ее улыбка, а пальцы стали вдруг горячими и ответили таким же крепким пожатием.
- Это твой костер?
- Да… А вчера я нашла морскую звезду… Вон там. Она еще дышала. Я пустила ее обратно в море.
Они пошли рядом, держась за руки, словно расстались только вчера; останавливаясь взглянуть на тонущий красноватый диск, на холодно отблескивающие сталью волны. Вот они поднялись выше по огромным ступеням, образованным валунами. Тропинка становился все уже и круче, но Александрина шла уверенно, как если бы каждый камень был ей знаком, Барер – за ней, с трудом ведя за повод усталую лошадь Фабрицио. Наконец, они очутились на небольшой площадке и, приглядевшись, Барер различил высокое крыльцо и дверь; казалось, она ведет в пещеру… Александра шла, не оборачиваясь. Дверь отворилась куда-то в полумрак. Вдоль деревянных панелей пляшут причудливые тени. Какая-то мебель; ничего этого он не рассмотрел, они продолжали путь. Изгибы, повороты, лесенки между помещениями. Следующая комната была совсем пуста. Еще одна дверь. Барер переступил порог.
Кажется, тут был камин; в углу блестело зеркало. Почти всю стену напротив двери занимало окно, и на низком широком подоконнике горела одна-единственная свеча.
Когда Александрина услышала, что захлопнулась дверь, она медленно обернулась. Свеча от резкого дуновения воздуха дрогнула и погасла…

[caffe-junot.livejournal.com]

Побочные обстоятельства бывают порой
так же красноречивы, как муха в молоке.
Генри Торо

- И все же мне придется поехать.
Они бродили по берегу, и Барер доказывал Александре, что должен побывать в Неаполе.
- Прежде всего я отправлю свидетельство о разводе в Париж – через королевскую канцелярию, так будет быстрей и надежней… Там и без того, наверное, удивляются, почему ответа до сих пор нет… Во-вторых, я должен узнать, нет ли вестей от Мюрата… А еще…
- Еще? – настаивала Александрина, уловив в его интонации недосказанность.
- Еще я должен выполнить некоторые обязательства… Ведь я обещал Мюрату отредактировать вместе с Каролиной один документ. Потом… потом я постучусь в какое-нибудь издательство – какое аккуратно платит, и продамся на ближайшие полгода, чтобы завалить их статьями и переводами…
Он не вспомнил о портфеле, таинственным образом попавшем в Дом на скалах, но Александрина бросила на него быстрый взгляд из-под ресниц.
- Твой перевод Гоцци божественен, - прошептала она. - Но… у нас есть деньги.
Он выслушал терпеливо и сказал, шутливо, но стараясь, чтобы это звучало твердо:
- Очень хорошо. Отныне я пишу из авторского тщеславия, но считаю неприличным делать это без денег…
- А еще?
Барер взглянул на нее, попытался улыбнуться беспечно, но вместо этого отвел глаза.
- Я не хочу тревожить тебя делами, которые касаются только меня, и…
Она перебила:
- Значит, они касаются и меня.
Он помолчал.
- Ты говорила, Чекьянири рассказал тебе... Я тоже виделся с ним.
Ее рука задрожала.
- После того, как сорвалось покушение в Сен-Клу, я не сомневался, что они будут мстить Сорелю. Полицейские отчеты представляют его роль как задуманную агентами Фуше… Он согласился ехать сюда со мной – это была абсурдная, сумасшедшая мысль, родившаяся от отчаяния, но другой не было у меня… Если Мюрат не забудет свое обещание и даст ему поручение где-нибудь в Новом свете, он уедет и будет в безопасности. Но пока, пока надо выиграть несколько недель до возвращения короля. Я предложил Чекьянири сведения из министерства полиции в обмен на жизнь Сореля. И… он согласился.
Он говорил, не замечая, что Александрина все плотней сжимает губы, а серые глаза сделались почти черными, пальцы впились в его рукав. Барер почти испугался.
- Он лжет! - почти крикнула она. - Он лжет тебе! Итальянец хочет тебе отомстить! С помощью Сореля! Берегись, Бертран! Все, что он говорит, - все ложь! Итальянец хочет, чтобы Сорель шпионил за тобой, чтобы он, когда будет нужно, убил тебя… И он… он согласился…
Теперь потемнело в глазах у Барера. Уставившись в одну точку, он не мог вздохнуть от физической боли; слова Александры не вполне доходили до его сознания
- Я растерзаю их в клочья!.. Или – мы спрячемся здесь. Нас никто не найдет здесь, сколько бы ни искал!..
Барер кусал губы.
- Нет… нет, Александра… Это бессмысленно… Если Сорелю ничего не грозит… Бог с ним… - Но во взгляде его появилось какое-то новое выражение. – Во сколько, говоришь ты, нас оценили? Десять тысяч цехинов?.. – он усмехнулся. – Ну что ж: плата достаточно высока – спектакль должен включать все пять действий и оправдать расходы…
На следующее утро Барер отправился в Неаполь.
- Разреши мне поехать с тобой! – настаивала Александрина, уже спускаясь на тропинку.
- Александра, пожалуйста. Нас ни в коем случае не должны видеть вместе… Я вернусь до заката. А ты должна себя беречь.

[caffe-junot.livejournal.com]

Помимо соображений безопасности, им двигало желание недолго побыть в одиночестве. Там, на берегу, он кое-как сдерживал боль, ярость и стыд; сейчас он дал себе волю.
Заметим, однако, – и сам Барер, пожалуй, это чувствовал, - если б вероломство Чекьянири и Сореля открылось ему до встречи с Александрой, он пережил бы удар более сильный. Ему было горько, но больше страдало его самолюбие. Не наивно ли было всерьез относиться к обещанию карбонария? Благородные заговорщики бывают только в романах. Он признавался себе еще и в разочаровании: попытка убить Мюрата, преследование Сореля, давление на Александру, мщение ему, - все это были какие-то ничтожные цели, не имеющие ничего общего со свободой Италии или борьбой за Республику. Что ж до Жюльена… Барер лишь мысленно попросил прощения у того, ради кого взялся его оберегать. Все вырождается. Якобинец оказывается пьяницей и бродягой в засаленном колпаке, «вольные угольщики» превращаются в мелких интриганов, предел мечтаний молодых людей – десять тысяч франков дохода и дюжина жилетов… Он невольно вспомнил ДианА, Черакки, своих друзей, коллег по Конвенту…
Однако случившегося не вернуть – нужно было думать о том, что делать, как не дать себя погубить, как уберечь Александру и вырваться из этого капкана.
Так, задумавшись, ехал он шагом, когда его вернул к действительности сухой звук выстрела. Он оглянулся. Со стороны Абруццких гор к нему приближалась группа всадников.

[vive-liberta.livejournal.com]

Героем Барер никогда не был. Ни храбрецом, ни авантюристом. Мысль о смерти наводила на него страх. К тому же человеку, чувствующему себя счастливым или надеющемуся на счастье, погибать страшней, чем отчаявшемуся. Но, может быть, как раз потому, что инстинкт самосохранения присущ был ему в высшей степени, перед лицом опасности он сохранял ясность рассудка, и сама его растерянность принимала вид обдуманного хладнокровия.
Уходить от погони по незнакомой местности, от горячих разбойничьих лошадей было бы очевидной глупостью: пуля настигнет его раньше, чем он доскачет до карабинерского поста. Итак, Барер остановился и спешился по знаку одного из окруживших его всадников. Лица у всех были закрыты платками, круглые шляпы надвинуты низко на лоб; черные плащи, высокие грубые сапоги с кинжалом за голенищем довершали типичный наряд горцев, промышляющих грабежом и убийством на дорогах Калабрии.
Поскольку все его мысли заняты были вентой, он подумал, что их с Александрой выследили и, сочтя дальнейшую игру бесполезной, решили расправиться с обоими. К счастью, времени на развитие этого ужасного предположения ему не дали.
- Деньги и оружие! – приказал хрипловатый голос с таким сильным местным акцентом, что Барер едва понял.
- У меня нет оружия. Вот деньги… - он потянулся к тощему кошельку, висевшему на поясе; окрик и наведенный пистолет заставил его вновь замереть.
- Что в сумке?
- Мои личные бумаги.
Его выговор, конечно, тоже не укрылся от разбойников.
- Кто ты?
- Французский подданный… Я приехал сюда за своей женой.
Разбойник, которого Барер принимал за старшего в маленьком отряде, как будто несколько смягчил первоначальные свои намерения, но другой с яростью говорил о чем-то; в результате спора Бареру связали руки за спиной, завязали глаза и, посадив на одну из лошадей, повезли.
В странном помещении, рассмотреть которое ему не удалось – запомнился лишь низкий потолок и пустые стены просторной комнаты – его поставили перед широкоплечим горцем, в таком же плаще, как у остальных, и шляпе. Говорил он более правильно, сухо и властно. Кругом толпились люди, то слушая в молчании, то начиная говорить все разом. Бареру повторили те же вопросы, он отвечал.
- Ты знаешь Алиенте?.. делла Ребиа?.. – последовали несколько имен, Бареру равно незнакомых.
- Я приехал пять дней назад и почти никого здесь не знаю.
- Лжешь! – выкрикнул один из разбойников, молодой парень, и сдернул свой платок. – Тебя видели с Марконе!
Барер сомневался, может ли он снять с себя подозрение, но, тем не менее, покачал головой.
- Ложь! Пять дней назад!
Пять дней назад… Кажется, что-то начинало распутываться в этом клубке.
- Вечером пятого дня, синьоры, мне завязали глаза и отвезли в карете – куда, я не имею понятия… Если меня сопровождал синьор Марконе – поверьте, я даже не подозревал об этом…
- Зачем? – перебил суровый голос.
Барер чувствовал, что ответ послужит ему скорей во вред, чем на пользу, но скрывать правду, как он убедился, от них трудно.
- Со мной хотел побеседовать один человек.
Вокруг поднялся шум - даже не зная языка, можно было понять, что угрожающий.
- Ты знаешь Чекьянири! Ты его шпион!.. – и несколько стволов нацелились на него.
- Я не успел сделать ничего ради… Послушайте!..
Но его голос потонул в общем гуле. Глупо, конечно, умирать, не будучи ни в чем виноватым и не зная, в чем тебя обвиняют, но защищаться было бессмысленно.
- Ступай! – дуло ружья описало в воздухе кривую в направлении двери.
- Ты спятил, Луиджи! – зазвенел вдруг ясный голос. В освещенный круг шагнула девушка и, толкнув руку бандита, отвела ружье в сторону. – Это он дал хлеб для Джанпьетро! Поди сюда, Пепина!

[vive-liberta.livejournal.com]

Толпа расступилась; из угла вышла девочка – та самая, которую Барер повстречал в первый свой вечер в Неаполе и, обращаясь ко всем, указала на него:
- Он купил хлеб, и я отнесла в тюрьму Джанпьетро.
В мгновение ока сцена поменялась. Слово «хлеб», так же как «оружие», «кровь» и «свобода», было для этих людей священно.
- Зачем ты встречался с Чекьянири? – повторил главарь сурово, но уже не так враждебно.
Барер немного воспрянул духом.
- Просил… Просил у него жизнь, - бог весть с чего он решил, что так они изъясняются и так будет им понятно, но, похоже, не ошибся. – Но это оказалось не нужно. Теперь я хочу забрать свою жену и уехать отсюда.
В тот момент он говорил правду. Когда на тебя в упор смотрят заряженные пистолеты и налитые кровью глаза, о мщении и интригах как-то не думается.
Старший из разбойников кивнул. Луиджи, отставив ружье, подошел к Бареру и развязал его руки.
- Сядь. За эти пять дней было три облавы. Усиленные наряды карабинеров рыщут по горам, в самом Неаполе нет проходу от сыщиков. Саличетти кого-то ищет.
- Во Франции было совершено покушение на короля, - осторожно отвечал Барер, стараясь не обнаруживать, что знает больше, чем нужно. – Может, причина в этом?
- Кто хотел его убить?
- В газетах пишут, что… карбонарии…
Старик в ярости сорвал шляпу и швырнул на стол. Такое лицо Барер и ожидал увидеть – властное, с резкими, но правильными чертами, обрамленное седыми космами.
- Нас снова обманули! – он ударил кулаком по столу.
- Они опять предали нас!.. Нас обирают и лгут нам! – послышалось со всех сторон.
Из дальнейшего разговора, хотя разговором это назвать трудно, Барер понял только, что высшая вента не исполнила какого-то обещания, данного младшим собратьям, и что руководители выдали неаполитанской полиции нескольких их товарищей, чтобы Саличетти имел возможность показать, что работает, а вента избавлялась таким путем от неугодных ей членов… Ему казалось, о нем почти забыли, но шум прекратился так же внезапно, как и поднялся, и все глаза вновь уставились на него.
- Что тебе надо в Неаполе?
- Уладить свои личные дела. Отправить несколько писем и… найти себе работу, пока я буду здесь.
- Ты судья? Адвокат?
- Я… пишу в журналах.
В это время в комнату вбежал караульный (так подумал Барер). Поднялась тревога, защелкали взводимые курки; несколько человек вышли.
- Что делать с ним? – спросил кто-то.
Главарь пристально посмотрел на своего пленника. Барер старался выдержать его взгляд.
- Возвращайся к себе и не высовывайся, пока не поутихнет, чтоб твоей жене не пришлось плакать. Где ты живешь?
Этого вопроса Барер очень боялся – боялся не только открыть убежище Александры, но и назвать ее имя. Судя по тому, как низшая вента хорошо осведомлена о том, что творится наверху, о ее помощи тоже может быть известно, тогда им несдобровать.
- Недалеко от И*****, - пробормотал он. – Но… мои письма… Это очень важно…
- Их передадут, - старик поднялся из-за дощатого стола.
- Кто? – возразил один из разбойников.
- Вот именно: кто? – поддержал другой.
- Я пойду, Микеле, - отозвалась заступница Барера. Все это время она стояла неподалеку, иногда принимая участие в общем споре, но, когда говорил кто-нибудь из старших, умолкала. – Меня не знают.
- Ступай, - согласился старик. - Проводишь его до перекрестка, - это относилось уже к Луиджи, и Микеле вышел, коротко бросив Бареру: «Не вздумай болтать о нас. Прощай». С ним ушли еще несколько человек.

[vive-liberta.livejournal.com]

- Ну? – напомнила девушка. – Где твои письма?
- Простите, синьорина… Сейчас… Их надо отдать Фабрицио Ломелли, старшему лейтенанту ** полка, - Барер сказал адрес. – Я напишу ему записку, он все сделает. Вы… вернете мне портфель?
Девушка села на лавку и, подперев кулачками голову, наблюдала как он доставал дорожную чернильницу, вырывал несколько листков из записной книжки. Луиджи стоял около, опираясь на ружье, с интересом вытянув шею, и даже Пепина выбралась из своего угла.
- ЧуднО, - вполголоса заметила девушка, - какие-то закорючки, а выходят слова…
- Хотел бы я быть ученым! - сказал Луиджи.
- Для этого надо иметь голову на плечах, - упрекнула девушка.
Барер поднял глаза.
- Вы… умеете читать, синьорина?
- Читать умею.
На вид ей можно было дать не больше восемнадцати лет. По обычаю Калабрии, волосы ее покрывал черный платок, и платье тоже было черного цвета, сверху повязана грубая шаль из козлиной шерсти, но какая-то странная, дикая красота, в особенности большие глаза, быстрая мимика и неописуемая природная грация в каждом движении совершенно искупали убожество наряда.
- Как ваше имя?
- Ассунта.
Барер вывел на листке печатные буквы и придвинул ей.
С непривычки она не могла совладать с пером. Барер обхватил ее руку своей и написал слово еще дважды.
- Ну, теперь попробуйте…
Она старательно, хоть и криво, широко вывела: ASSUNT... Последнему «А» места не хватило, и она начала заново, пока не осталась довольна результатами своего усердия. Барер показал, как пишутся имена Луиджи и Пепины (девочка оторвала полоску бумаги и спрятала в рукав).
- А как будет «свобода»? – спросила Ассунта. Барер показал. – Li-be-ra… - медленно повторила девушка. – Libera.
- У тебя все пальцы в чернилах, как у городского писаря, - засмеялся Луиджи.
Барер отдал ей пакет для Фабрицио и хотел было предложить денег; не найдя, как это сделать деликатней, он сказал, что для расходов в городе. Ассунта отодвинула монеты.
- Но… для Джанпьетро… или еще для кого-нибудь, кто нуждается…
Ассунта погладила кудрявую головку Пепины.
- Это ее отец. Его повесили вчера на рассвете, - сказала она просто и сурово. – Сначала избили жандармы, потом повесили.
Барер не знал, что сказать.
- Пригодится кому-нибудь еще. Разве в тюрьме мало людей.
И они не более других заслуживают там быть, подумалось ему. Жестокие, но на свой лад справедливые, они выходят на большую дорогу и тащат по горным тропам тюки с английскими тканями и ружья ради куска хлеба – и хотят знать грамоту, чтобы написать слово «свобода». А десять тысяч цехинов, оплаченные чьими-то слезами и жизнями, идут на сведение личных счетов…
Луиджи сопровождал его до скрещения трех дорог.
- Дальше езжай все прямо – через две мили будет И*****.
- Спасибо. Прощайте, синьор Луиджи.
Молодой разбойник, казалось, был смущен.
- Прости меня, - сказал он. – Сестра верно говорит, у меня горячий нрав и мало ума.
- Я… я понимаю вас… - Барер не знал, что следует отвечать. – Вы в постоянной опасности – это вынуждает быть… недоверчивыми… - хотя эта недоверчивость ему могла дорого обойтись.
- Ты дал хлеба Джанпьетро. И хорошо держался. Если тебе понадобится помощь, дай знать.
Он протянул руку, которую Барер пожал, стегнул коня и исчез в темноте.

[caffe-junot.livejournal.com]

За адъютантов Мюрата благодарить товарищей АиФ, за калабрийских контрабандистов вообще и Луиджи и Ассунту в частности, - Натали=vive_liberta

[vive-liberta.livejournal.com]

Вся Италия меньше, чем Палермо.
Корпоративная поговорка

Ломелли вернулся во вторник – три дня он, не обременяемый службой, провел в Казерте, у своего дядюшки. Мюрат не вернулся, никаких новостей о нем и Фуше не было, но, что хуже всего, Барер тоже пропал: в гостинице недоумевающий хозяин сказал ему, что синьор не возвращался и не присылал за вещами.
Второй адъютант Мюрата логикой не славился, но в данном случае ситуация была предельно прозрачна и, увы, неутешительна. Как это у него, Фабрицио, хватило ума отпустить француза одного в этой проклятой стране, да еще теперь, когда разбойники и вента опять подняли голову!
В каждый свой приезд сюда Фабрицио чувствовал, что начинает ненавидеть Неаполь всей душой. Ему претили слишком шумные улицы, своевольный нрав местных жителей, которых мало коснулся лоск цивилизации, а все это затаенное брожение в трущобах и во дворцах - политика, вендетта – наводили скуку и страх.
Проклиная себя за легкомыслие, Ломелли известил об исчезновении начальника стражи; но, не полагаясь на его рвение, решил с несколькими приятелями из полка отправиться на поиски. Они совсем уже было собрались ехать, когда дежурный по казарме доложил Фабрицио, что у ворот дожидается посыльный.
Около ворот он увидел только деревенскую девушку, одетую с ног до головы в черное, с корзинкой, из которой торчали хвосты сельдерея вперемешку с базиликом. При появлении нашего героя она отделилась от стены.
- Вы Фабрицио Ломелли?
Старший лейтенант приосанился.
- Да, красавица. Чем могу служить?
Из-под платка девушка окинула его цепким, острым взглядом.
- Вы точно Фабрицио Ломелли?.. Я должна вам кое-что передать. От Клео.
Ломелли вмиг стал серьезным.
- От Клео?.. Ты знаешь что-нибудь про Барера?! Ну же, говори, говори скорей!
Она огляделась и незаметным со стороны движением достала из складок шали пакет. Фабрицио растерялся, переводя глаза то на пакет, то на девушку.
- Ч-что эт-то?.. Я должен дать ответ?
- Откройте да прочитайте. Если ответ нужен, я передам обратно.
- Да… но… - Ломелли потер лоб. – Не будем же мы стоять на улице…
Они вошли в караульное помещение. Ломелли сел за стол, нетерпеливо надорвав бумагу. Девушка осталась стоять, по-прежнему держа корзинку на сгибе локтя и спрятав руки под шаль. Адъютант прочел:
«Дорогой синьор Ломелли! Я нашел то, что искал. Некоторое время я останусь в Сорренто, но надеюсь вскоре Вас увидеть, когда приеду в Неаполь. Прошу Вас, возьмите на себя труд…» и так далее, и тому подобное. Письмо было написано вполне ясно, но во всем в этом Ломелли мерещилось нечто подозрительное.
Фабрицио поднял голову.
- А ты, наверное, прислуга в доме?.. Тебя как зовут? У кого ты служишь?
Он перехватил взгляд девушки, устремленный к ружейной стойке. Услыхав вопрос, она быстро отвела глаза.
- Если нужен ответ, так пишите. А нет – прощайте.
Фабрицио вскочил. Последовавшую за тем сцену он вспоминал позднее со смехом и восхищением, но сейчас ему было не до смеха. Эта скрытная горская повадка, таинственные недомолвки, весь ее вид, мало напоминающий служанку, пробудили в нем обоснованные опасения.
- Не спеши, милочка. Мне кажется, ты больше знаешь. Где синьор, что написал письмо? Что вы с ним сделали? Держите у себя ради выкупа? Отвечай! – он схватил девушку за локоть.
С молниеносным проворством и неожиданной силой девушка оттолкнула его, так что Фабрицио крепко ударился затылком о край стола, выхватила из-под зелени какой-то предмет и отбросила корзинку. Ломелли услышал хорошо ему знакомый щелчок.
- Разве в том письме так написано? – спросила Ассунта, держа Фабрицио под прицелом и бросая тревожный взгляд в окошко караулки.

[vive-liberta.livejournal.com]

Ломелли приподнялся на полу, среди раскиданного сельдерея и укропа.
- Нет… Но… поставь себя на мое место - что я должен думать?! Он пропал несколько дней назад. Мало ли людей пропадает – и… вы сами знаете, что не все из них остаются живы… Я тревожусь, черт возьми!.. Прости…
- Ты сделаешь, как тебе велено?
- Сделаю, конечно. Скажи только – он правда в Сорренто?
- Если не веришь, так зачем спрашиваешь.
- Я верю… верю… Ох! – Фабрицио невольно поморщился, ощупывая голову.
Ассунта опустила пистолет и как ни в чем ни бывало принялась собирать разбросанную зелень. Фабрицио ей помогал.
Они прошли мимо часового – Фабрицио подивился хладнокровию девушки, - и вместе дошли до конца улицы.
- Не забудь, - еще раз строго напомнила Ассунта.
- Постой! - окликнул Ломелли, когда она отошла на несколько шагов, – Подожди, пожалуйста…
Самонадеянный потомок славного генуэзского рода, адъютант короля Неаполя стоял перед горянкой и не знал, что сказать.
- Спасибо, что… что ты… Но… я даже не знаю, как тебя зовут…
Она нахмурилась.
- Зачем тебе знать?..
Фабрицио молчал.
Девушка подняла кусочек угля, упавший, видно, с проехавшей мимо тележки, отвернулась к стене, что-то старательно чертила; потом отступила в сторону. Ломелли прочел.
- Это твое и…
Рядом с ним никого не было. Он посмотрел на стену еще раз:
ASSUNTA
LIBERA!

[caffe-junot.livejournal.com]

Сцена относится ко дню рождения Бонапарта; это ближе к началу рОмана и задолго до большинства выше опубликованных эпизодов.

Люксембургский дворец представлял собой замысловатую конфигурацию, похожую на зеркально отраженную цифру «6»: один фасад обращен к улице Вожирар, там, где она встречается с улицей Медичи, другой смотрит в сад. В этот день сад был закрыт для публики; еще накануне туда было доставлено все необходимое для вечерней иллюминации, а также множество цветов – в расставленных тут и там вазонах, в искусно свитых гирляндах. Народ глазел на все это великолепие, прильнув к высоченным чугунным решеткам, ограждавшим сад. На окрестных улицах было не протолкнуться из-за столпотворения карет. Вдоль парадной лестницы и в залах, тоже убранных цветами, застыли в готовности безукоризненно вышколенные лакеи.
В иных случаях хороший тон предписывал чуть-чуть опоздать, но сегодня каждый спешил придти пораньше. Первыми явились министры: министр юстиции, министр финансов, министр государственного казначейства, министр военного снабжения, министр морской и министр колоний в одном лице, министр по делам культов, бывшие министры, будущие министры. Явились маршалы, с супругами и с орденами. Явились прево Парижа и архиепископ. Явились знаменитые красавицы и несколько академиков.
Явились и банкиры – среди них г-н Левен. Явились штатные и нештатные советники. Явились дипломаты: австрийский, прусский и итальянский… И поток всех гостей, с нетерпением дожидавшихся появления виновника торжества, реками, ручьями и ручейками разливался по гостиным.

Министр полиции прибыл вовремя. Едва лишь его сухопарая фигура появилась на террасе дворца, навстречу, точно он ждал этого момента, поднялся г-н Талейран.
- Дорогой мой герцог Отрантский, наконец-то!
Позабыв про свою хромоту, министр внешних сношений сделал несколько шагов, чтобы поскорей пожать руку министра полиции.
- Ваше высочество, как всегда, слишком любезны, - г-н Фуше отвесил глубокий поклон, - я этого вовсе не заслуживаю. Но если приехать сюда для меня святейший долг и обязанность, то встретить здесь вас – ни с чем не сравнимое удовольствие.
- О, - улыбнулся Талейран. – Я долго размышлял, совершу ли я бОльшую ошибку, последовав приглашению его величества буквально или же прочитав между строк и изыскав предлог отклонить эту честь…
Так они стояли с минуту, глядя друг на друга; наконец министр внешних сношений непринужденно, будто у себя дома (он везде был как дома) предложил министру полиции присесть в удобное кресло; министр полиции попросил совместить беседу с прогулкой и, дабы это не так утомляло министра внешних сношений, любезно предложил ему опираться на свою руку.

[caffe-junot.livejournal.com]

(Они являли собой трогательную картину, которую г-н Шатобриан, будь он тут, непременно запечатлел бы в какой-нибудь метафоре… а впрочем, мы с вами знаем, чего на самом деле стоят метафоры г-на Шатобриана: как мыльный пузыри, лопаются при одном дуновении. Г-н Цвейг мог бы изречь: «Если между кошкой и собакой вдруг вспыхивает дружба, то это не иначе как союз против повара». Сравнение ущербное: повседневный опыт свидетельствует, что стойкая привязанность между кошкой и собакой не столь уж редка и вовсе не обязательно на гастрономической почве. С другой же стороны, его светлость герцога Отрантского и его высочество князя Беневентского логичней было бы отнести к одному и тому же виду.)
Обеспечив таким образом материалом газетную хронику и грядущие мемуары, они спустились в сад и приблизились, беседуя, к молодым людям. Жозеф, Адель и Амели были увлечены в ту минуту десертом. Жозеф отвесил почтительный поклон князю, барышни присели в глубоком реверансе. Талейран вежливо раскланялся, окидывая взглядом всю группу и чуть дольше задержался на новом лице. Тут г-н Фуше вторично удивил сына и дочь и, вероятно, саму Амели, сказав князю с шутливой небрежностью:
- Мадемуазель К**** пользуется моей библиотекой усердней, чем я. Она предпочитает всем романам гражданский и уголовный кодекс.
На лице Талейрана играла приветливая светская улыбка.
- Мадемуазель в этом смысле составляет полную противоположность мне, - отозвался он, поклонился еще раз и проследовал дальше, сопровождаемый министром полиции.

Фуше провоцирует Бонапарта, выставив приманкой Амели, тем временем наводит мосты относительно антивоенной компании и сепаратных переговоров с Лондоном

[caffe-junot.livejournal.com]

Как и товарищ Л., временами я был вынужден писать письма от лица персонажа, ибо по-другому у нас с коллегами не сложилось. Вот как "Фуше" характеризует свое семейство и описывает дом в Париже.

Жозеф-Либерт – 20 лет, служит в дипломатическом ведомстве (не под началом у Талейрана). Скромный, немногословный юноша, который считает себя обязанным мне помогать и опекать сестру и младших братьев, а теперь и вас. К утонченным натурам его не отнесешь, но он добр и чуток. Титулом герцога Отрантского он не слишком кичится, понимая, что к настоящей родовой аристократии ему никогда не принадлежать. Он демократичен и вежлив. Невесты у него пока нет.
Арману 17 лет. Он по-юношески подвижный, особенно глубоко ни во что не вникает, хотя старательный и неглупый. Может увлекаться чем-то или кем-то, но до сих пор из границ отцовской воли не выходил.
Оба они почтительные сыновья. И, надо это признать, мало знают о моих делах. Быть министром полиции – не самое чистоплотное дело, но их в это замешивать мне никогда не хотелось. Они должны вырасти порядочными людьми.
Мадам Коко – родственница моей покойной супруги. Она нам очень предана. И, так ей кажется, обязана блюсти наши интересы. Она подозрительна по природе своей, любит моих детей и порывается их оберегать, бог весть от чего.
Лизетта хорошая девица, благонравная, сообразительная. И довольно наблюдательная. Видите ли, все они, я имею в виду слуг, дорожат своим местом, но, кроме того, не видели от меня ничего плохого, а только добро. Им хорошо платят. Это так, на всякий случай, информация к размышлению.
Что касается Адели, Вы ее видели, слышали и представление о ней имеете.
Библиотека. Значительную часть в ней занимают кодексы, своды законов, отчеты и бюллетени за много лет об административных и гражданских, а также уголовных делах. Другую немалую часть составляют естественные науки. Если Вам неизвестно, в дни своей молодости я преподавал математику и физику и не совсем потерял интерес к этим наукам, хотя времени для этого у меня нет. Наконец, здесь большое собрание изданий художественной литературы – изящной словесности, как это правильно сказать. Есть редкие книги прошлого столетия и даже более ранних. Физиократы, Мабли, разного рода мемуары, античные авторы – в меньшем количестве (никогда особо не увлекался греко-латинскими штудиями). Вольтер у меня есть в полном комплекте, Бомарше и Мольер тоже, и Дидро. На самом деле они не под замком – я же знаю, что Адели не придет в голову туда совать нос без разрешения. Я ей доверяю, я в ней уверен. Конечно, я знаю, что Вы подарили ей «Кандида», но беды в том нет. У нее твердые правила, а книга вовсе не так уж опасна.
Особняк, как Вы помните, трехэтажный. Первый – службы, кухня и т.д. Второй – канцелярия. Иногда я работаю здесь, иногда – в министерстве, в другом здании на набережной Орфевр. Третий этаж – собственно дом. Есть еще четвертый этаж, но там комнаты на случай приезда гостей и т.д. Фактически он пустует.
Особняк окружен замечательным садом, а сад обнесен высокой каменной стеной. Есть сторож и есть мастиф. Вы видели ротвейлеров? Мастифы примерно такие же крупные и массивные, черная гладкая блестящая шерсть, обильные складки на морде. Зовут его Нерон, и больше всего он любит… нет, сударыня, не мясо (хотя мясо тоже), а – булочки. К сожалению, Адель и Арман привили ему такую привычку.
У особняка два входа, из сада и с улицы Анжу – там ворота и постоянно дежурит привратник. В саду, как Вы совершенно верно определили, есть калитка. С большим висячим замком. Ключ у привратника и у меня.
Но, как Вы помните, бродяга, так Вас напугавший, проник в сад через забор. Садовник, славный старик, но рассеян, и иногда может забыть лестницу прислоненной к забору. Следовательно, если с улицы (не Анжу, а другой, параллельной ей) найти способ вскарабкаться на трехметровый забор, а со стороны сада будет стоять лестница, крепость можно считать взятой. Пользуйтесь этими сведениями разумно и осторожно – у нас еще впереди столько всего должно быть!

[caffe-junot.livejournal.com]

Кроме Сореля, в рОман были втянуты Левен-старший и Левен-младший )) Сцена в особняке Талейрана, в которой Талейран старается прельстить молодого человека дипломатическим поприщем.

Люсьена проводили в гостиную, словно тем самым подчеркивалась полуофициальность его визита.
Вопреки моде хозяин особняка Галифе оставался верен своим вкусам. Вместо чопорной псведоантичности, холодной белизны мрамора, всех этих бутафорских колонн, ордеров и периптеров Люсьен увидел обитые шелком стены, драпировки, скрадывающие голоса, глубокие кресла замысловатой формы и столик с гнутыми ножками. Старомодно, но уютно. На стенах висели две картины в легких ореховых рамах – Ватто и Корреджо.
Дверь отворилась.
Талейран вошел - почти неслышно, несмотря на свой костыль. Можно было подумать, что полы в особняке нарочно укрыты коврами.
Он с порога осыпал Люсьена комплиментами, в числе прочего доверительно сказав:
- Герцог Отрантский говорил мне, что был бы счастлив взять вас к себе и сожалеет об отсутствии места у него в штате. Вы могли бы быть украшением любого министерства… - и назвал Люсьена «денди»: в устах Талейрана, известного своей приверженностью ко всему английскому, это можно было счесть высокой похвалой.
- Я необыкновенно ценю герцога Отрантского, - сказал Талейран так, что невозможно было усомниться в его искренности, - и восхищаюсь тем, как в его министерстве поставлены дела. Однако там вы оказались бы погребены под грудами бумаг, тогда как у нас – о, у нас… Дипломатия во многом есть искусство представительства. Для этого у вас есть все необходимое… Вы хотели бы оставаться в Париже или представлять нашу Империю где-нибудь за рубежом? Что, например, вы скажете о России? К слову, рекомендую вам г-на Чернышёфф – премилый молодой человек. Тонкий ум, прекрасное образование. И какое быстрое продвижение по службе…
- Я слышал о нем, г-н Талейран, - уверил Люсьен. - Но говорят, что он не чист на руку... И поступает противно чести. Даже более, мне кто-то говорил, что г-н Чернышефф... шпион. - Люсьен внимательно посмотрел на министра. - И, признаюсь вам, я не чувствую себя способным к столь ответственной миссии, как консул или посол. Молодым послам не доверяют. Так уж повелось.
Талейран не стал делать вид, будто не расслышал или недопонял.
- Внушить доверие к себе – это основная задача. Но вы правы, г-н Левен – быть на виду значит постоянно подвергаться пристальным взглядам и клевете завистников. Но Чернышёфф? – государь к нему так милостив… - министр внешних сношений задумался, будто бы Люсьен сообщил ему новость.
Тут в гостиную вошла графиня Перигор, герцогиня Курляндская и будущая герцогиня Дино.
- Добрый день, г-н Левен, - движением веера она указала вскочившему Люсьену на кресло и сама села напротив.
Герцогиня была накануне своего девятнадцатилетия. Девичья стройность стана и нежная белизна кожи, присущая уроженкам севера, делали ее еще моложе, но общее впечатление определялось другим - взглядом темно-серых глаз, умудренным несчастьями. А Люсьену, верно, она казалась старше по причине ее высокого положения в обществе.
- Вы были на приеме у его величества, г-н Левен? - у нее был чистый голос и манера говорить спокойно и вдумчиво, так что даже пустяки приобретали важный смысл. – Интересный круг гостей, как вам показалось?
Фрукты в вазе на столике – виноград и персики – истекали сладостью и давно уже искушали гостя. Герцогиня предложила ему угощаться.
Оказанный прием, похоже, начинал кружить Люсьену голову, несмотря на все предубеждения и предостережения Левена-старшего.
А Талейран перевел разговор сперва на голландские мануфактуры, а потом на английскую контрабанду. Да, это возмутительно, но, к сожалению, объяснимо. Многие терпят колоссальные убытки (в их числе фирма г-на Левена, о чем Люсьен не мог не знать). Он даже решился сожалеть, в самых осторожных выражениях, о том, что упрямый Альбион не желает идти на компромиссы. Что мог сказать об этом Люсьен?
…

[caffe-junot.livejournal.com]

Талейран разразился тирадой о том, что Франция неизмеримо чище, ее народ и правительство живут более высокими интересами, но конфликт, в наших же интересах, требует дипломатических средств, изобретательности и ловкости. И в этом, конечно же, нам нужны союзники. В итоге он заключил:
- Я рад знакомству с вами, г-н Левен. Вы рассуждаете очень здраво и в то же время исполнены самых благородных намерений. Если ваше желание служить Франции и Императору останется столь же сильным, я готов предложить вам место в своем министерстве. Не очень много для начала – должность атташе. Но я вижу в вас большое будущее. – Талейран точно вдруг вспомнил о чем-то. – Ах, да. Не окажете ли мне любезность, г-н Левен? Ведь вы живете недалеко от улицы Анжу – я попрошу вас завезти сегодня записку герцогу Отрантскому. Не сомневаюсь, что и ему доставит удовольствие увидеть вас.
И Люсьена, с запиской от министра внешних сношений к министру полиции, вежливо проводили до парадной лестницы.
Записка не представляла собой ничего особенного. В изысканных выражениях г-н Талейран просил разрешения посетить герцога Отрантского – «без церемоний»… Но, право, на сей раз герцог мог не опасаться за вазы в своем доме.

[caffe-junot.livejournal.com]

Немного деревенских зарисовок. Интермеццо такое между политическими интригами.

В противоположность прочим высокопоставленным лицам, г-н Фуше в своем министерском кресле, став герцогом Отрантским, сохранил известную демократичность, никогда не заходившую дальше, чем он сам определял, но приносившую неплохие плоды. Он четко делил сотрудников на тех, кого стоит слушать, тех, кому можно доверять и тех, кому нужно только приказывать. Первые, сами о том иногда не подозревая, поставляли ему сведения и кое-какие идеи, используемые им в дальнейшем, со вторыми он собственно работал и на них опирался, третьи были исполнителями, полезными – или безвредными – своей безынициативностью.

Деревушка Феррьер (или Феррьер-ан-Бри) располагается в трех десятках километров к востоку от Парижа на плато между долинами двух рек, Сены и Мергеля. Лет сорок спустя после описываемых (у нас) событий в этом месте английский архитектор Джозеф Пакстон возведет для барона Ротшильда замок в стиле нео-Ренессанс, оборудованный центральным отоплением и горячей и холодной водой. «Дизайнер», как сказали бы мы сегодня, Эжен Лами создаст интерьер, в котором причудливо будут сочетаться самые разные стили и эпохи и разместятся коллекции произведений искусства.
А пока здесь старинный замок, который принадлежал до Революции главному интенданту Жени г-ну Расину дю Жонкуа. В 1792 году сам Жонкуа эмигрировал, а его собственность перешла государству. В 1801 году г-н Фуше купил замок и земли, став, таким образом, обладателем второго по величине земельного владения во Франции. Прекрасные леса, луга, питаемые водами двух рек, мягкий влажный климат и хорошие почвы делали эти области благоприятными для крестьян, и хозяин получал немалые доходы от своих арендаторов, которые, впрочем, тоже оставались им довольны.
- Впервые это поселение упоминалось в 12-м веке – Феррерие, - объяснял Жозеф Амели по пути в имение. - Название произошло от печей, в которых обрабатывали железную руду. Ведь их строят там, где много леса, а леса у нас в избытке.
Маленькая компаньонка не могла не согласиться, выглядывая из окошка кареты. До самого горизонта тянулись темные полосы.
Замок, в котором долго никто не жил, пришел в заметный упадок. Он и без того не принадлежал к шедеврам архитектуры и был не слишком удобен. Несколько лет Фуше потребовалось, чтобы привести его в божеский вид, благоустроить и сделать пригодным для жилья. Ненужные строения были снесены, вокруг замка обустроен небольшой сад, искусно вписанный в естественный ландшафт. Посыпанные гравием дорожки, цветники, ажурный мостик, переброшенный через речушку, за которой начинались поля и дальше – лес, живые изгороди и пара лебедей, поселившихся на маленьком пруду, все было мило и заурядно. И Адель, и Жозеф и сам г-н Фуше, похоже, приезжали сюда отдыхать от Парижа, от света, от дел и от посторонних глаз.

[caffe-junot.livejournal.com]

...
Г-н Фуше и Жозеф-Либерт сидели вдвоем за обедом. Жозеф живописал сельскую идиллию и мягко настаивал, чтобы отец присоединился к ним хотя бы на два дня. Министр и сам этого желал, но мог лишь неопределенно покачать головой – дела казались запутанными и напряжение отчетливо усиливалось. Однако, узнав, что Императора нет в Париже и не будет несколько дней, он отчасти успокоился. Может быть, на его решение немного повлияло и письмо мадам Коко: он не придал ему большого значения, но кое о чем задумался.
Он сказал Жозефу, чтобы тот приготовился к отъезду в субботу, вместе с Арманом.
- А вы, папа? – с надеждой спросил юноша. – Вам необходимо отдохнуть…
В этот миг он был очень похож на Мариетту – тот же взгляд, та же интонация. Г-н Фуше подавил невольный тяжелый вздох.
- Если будет возможность. Я узнаю об этом сегодня вечером, - отозвался он, поднялся и, выходя из столовой, сдержанно-ласково похлопал сына по плечу.
...
Жозеф-Либерт, Арман и г-н Фуше приехали в субботу под вечер. Едва показалось облачко пыли на дороге, о чем сообщила глазастая Лизетта из верхнего этажа, как Адель побежала навстречу.
Амели, сидевшая за книжкой, услышав, хотела вскочить и броситься следом, но взгляд мадам Коко заставил ее чинно отложить книгу, подняться и, заставляя себя, медленным шагом пойти к мостику.
Братья и отец вышли из экипажа, и все вместе они пошли по дороге к замку, наперебой засыпая друг друга вопросами о здоровье, о делах. Г-н Фуше вел дочь об руку, слушал ее счастливый щебет и думал, что деревенская жизнь идет ей на пользу, но не сомневался, что в этом немалая заслуга принадлежит обществу Амели, которая встретила их возле мостика почтительным реверансом и, быть может, более внимательным взглядом, чем следовало компаньонке.
Арман был счастлив (военная школа и Париж ему ужасно надоели, по собственному его признанию). Он тут же затеял беготню в саду и уговорил Амели играть в волан, новомодное развлечение, которое ей очень понравилось. Адель и Жозеф присоединились к ним. Среди этого шумного веселья они не заметили, как г-н Фуше и мадам Коко удалились в библиотеку.
У Фуше не было охоты выслушивать жалобы родственницы, но не хотелось и обижать ее. На ее длинное повествование он отозвался лаконично: будь у Амели хорошая мать или пробудь она дольше в пансионе, ее поведение было бы, конечно, лучше. Но не стоит видеть порок там, где всего лишь ребяческая шалость.
...
Из Парижа г-н Фуше привез два изящных дамских седла и две амазонки – одну для Адели, другую для Амели.
- Мы… поедем в Фонтенбло? – спросила Адель, не зная, радоваться или огорчаться.
Фуше ответил уклончиво.
- Но мы можем поехать в Нанжи? – обратился к нему Жозеф. – Во вторник там будет праздник урожая. Г-н Ландрю пригласил нас.
- Ничего не имею против, - чуть улыбнулся Фуше.
Он осмотрел сад, вместе с Жозефом посетил нескольких соседей, встретился с Ландрю, зажиточным фермером и управляющим.
Когда они возвратились, то застали в гостиной маленькое представление: Адель была графиней, Амели – Керубино, а Арман изображал Сюзанну, - как раз тот момент, когда негодный паж объясняется крестной в любви, однако взгляд его был устремлен к зрителям, и ариозо звучало как-то особенно пылко. Но, в общем, актеры так потешались сами над собой, что еле могли удержаться от смеха и довести свои партии до конца. Мадам Коко – и та не нашла ничего предосудительного в этой интермедии.
Выходные пролетели весело и незаметно, без происшествий. Все были огорчены, провожая г-на Фуше в воскресенье вечером. Молодежь, проводив его до околицы Феррьера, вернулась назад, немного притихшая.

[caffe-junot.livejournal.com]

Маркизу М. заказывали?..

Амели все еще стояла в крытой галерее на башне, провожая взглядом карету.
- Мадемуазель де Бодеро…
От мадам М. не укрылось, как вздрогнула девушка, должно быть, испуганная ее изуродованным оспой лицом - при дневном свете даже густая вуаль не могла скрыть этого.
- Здесь красивые места. И мало людей. Это вызывает у вас тоску?
Мадам М. наблюдала за рыжей гостьей.
- Правда ли то, что пишет Фуше? – без обиняков спросила она. – Вы отказались быть любовницей Наполеона? (...) Отчего же, мадемуазель? Это открыло бы перед вами неограниченные возможности – недолго, разумеется, но вы могли бы использовать такое положение и извлечь из него максимум выгоды. - Маркиза, не дождавшись ответа, не стала настаивать. - Вы можете оставаться здесь, пока считает нужным ваш покровитель, или пока самой вам это представляется нужным, мадемуазель де Бодеро. А теперь идемте завтракать, - сказала М. – Я представлю вас…
Амели набралась храбрости.
- Меня никто никогда не называл так.
- Так называет вас Фуше в письме. Какое же имя вы предпочитаете?
- Я… Меня зовут Амели… Просто Амели…
Ответ показался старой маркизе забавным.
- Впрочем, вы, пожалуй, правы. Собственное имя – то, что забывается очень быстро. Как и собственное «я». А между тем это самое главное.
Она пошла впереди по галерее – постукивая высокими каблучками, стройная, только совсем седая. Амели последовала за ней.

В зале, занятой под столовую, были в сборе обитатели замка. Последовали взаимные представления, впрочем, очень лаконичные. Почему-то Амели запомнились с первого раза месье Ренсан, пожилой опрятный человек, несколько даже кокетливый, одетый по старой моде, молодая дама ослепительной красоты и столь же неприступная на вид, как средневековая крепость – ее называли мадемуазель Маргарита, и седовласый старик с живым взглядом, таким внимательным и острым, что Амели хотелось спрятаться, - Веррье, в прошлом епископ Бове.
Во время завтрака гостья добросовестно смотрела в свою тарелку, поскольку ее не беспокоили вопросами, а в разговоре она не принимала участия.
Следующие за тем четверть часа М. уделила, чтобы рассказать девушке о порядках в замке.
- Кроме часов завтрака и обеда, обязательных для всех, каждый распоряжается досугом по своему усмотрению, но у каждого есть определенные обязанности.
Это было столь не похоже на заточение в «монастыре», что Амели воспрянула духом и поспешила уверить, что готова исполнять ту работу, какую на нее возложат.
- Вы могли бы несколько часов в день помогать переписывать набело тексты? - подумав, спросила хозяйка.
- Да, мадам, конечно.
- Я скажу господину Веррье, что вы будете ему помогать, - подытожила маркиза.

[caffe-junot.livejournal.com]

Весельчак Рабле не предвидел, конечно, что его идеал Телемской обители найдет некое свое подобие в далеком девятнадцатом столетии, хотя объединил ее обитателей вовсе не избыток роскоши, а недостаток всего.
Немолодая вдова - и юная наследница аристократического рода без гроша, имеющая только имя, насчитывающее одиннадцать веков, и непреклонную независимость духа своих предков; художник, которого стремительные смены моды и идеологий обрекли на голодную смерть, - и бывший депутат Конвента, провозглашавший зарю нового мира и чудом оправданный на Вандомском процессе, - слишком гордые, чтобы выпрашивать подачки у новой власти, которую они презирали, они объединились, чтобы жить, как духовно, так и материально. Помогая друг другу, они обретали необходимые им тишину, покой и свободу.
Маркиза не была исконной владелицей замка, но после Революции и чехарды законов унаследовала его от дальних родственников своего мужа. Зная судьбы подстать своей собственной, она - это было за несколько лет до описываемых событий – обратилась к Фуше с просьбой разрешить открыть «частный пансион». Официально она была хозяйкой и содержательницей, фактически же он существовал на объединенные средства «пансионеров». Их было всего двадцать, считая работников и прислугу – тех людей, что сохранили преданность бывшим своим хозяевам и не пожелали с ними расстаться.
Расположенный в довольно пустынной части Иль-де-Франс, внешне замок являл собой неплохо сохранившуюся средневековую крепость, правда, без бойниц и подъемного моста. Обитаемы в нем были флигель и левое крыло замка. Снаружи постройки выглядели не очень приветливо, но внутри были вполне уютны. В кладовых хранились кое-какие припасы – мука, чечевица, овощи и яблоки, а за молоком и сыром ездили в В* - крошечный виль в четырех лье, и там же отправляли и забирали почту. Да, жизнь здесь была скромной даже по сравнению с жизнью Амели в Милане, однако ни разу она не заметила ни в ком недовольства или уныния, а тщательности, с какой следили за собой обитатели замка, изысканности их манер и внимательности друг к другу она не встречала ни в Италии, ни в Париже.
***
Дни потекли спокойной чередой, без происшествий, почти без внешних событий. Амели переписывала набело переводы господина Веррье, не смущаясь его скорописью. Еще в Милане она исписала десятки листов, прежде чем осталась собой довольна – и по праву: все буквы были ровны и правильно закруглены, словно печатные. Работала она старательно и тихо – лишь перо поскрипывало в уголке - и не встала из-за стола раньше, чем заканчивала все, что ей давали. Изредка старый епископ-революционер и его маленькая помощница разговаривали – о Лукиане, о Вольтере и о христианстве.