Шарантончик против Первой империи

[caffe-junot.livejournal.com]

Году в CCXIV, в термидоре (что означает август 2006 года) хулиганствующая ватага - Шарантончик унд бонапартисты - затеяла рОман-сериал из времен Первой империи (что-то между Аустерлицем и 1812 годом). В числе злосчастных реальных персонажей, угодивших в переделку, были: Анри-Мари Бейль, министр полиции империи c чадами и домочадцами, министр иностранных дел (с) империи и его племянница, ББ, Мюрат, Дюрок, Бертье, Наполеон Бонапарт с семейством, светоч английской политической экономии Дэвид Рикардо, тоже с семейством.
Однако: поелику не все соавторы давали согласие на открытую публикацию,
поелику общего редактирования текст так и не дождался, а сейчас править без согласования никак нельзя, а править нужно, причем жестко,
- мы и договорились обнародовать лишь то, за что несем персональную ответственность. Эпизоды с участием ББ, ФушеЕВ, Талейрана, Рикардо, а также настоящих калабрийских разбойников следуют ниже (авторские права! :yes: ) Общая сюжетная линия - в кратких пересказах.
И еще: этот сюжет не имеет отношения к Здесь и к генеральной линии Шарантончика, и котируется лишь как литературная игра с элементами пародии (или наоборот?..).


- А секретарю-то Фуше Талейран платит...
- Да вы что?! Не может этого быть!
- Стал бы я врать! Знаю из надежного источника. Каждый раз, как появляется в доме нашего любезного герцога, так и узнает что-нибудь новенькое... Весьма полезно, надо думать, иметь "своего" в доме министра полиции... Особенно, когда у тебя рыльце в пушку.
- Нет, нет, это глупости! Не может же г-н Фуше не знать, что у него, прямо под носом, шпион!
- Кто знает, кто знает... Он теперь так занят, а г-н Талейран своего не упустит, уж будьте уверены!
- Да, да, а физиономия этого секретаря мне всегда не нравилась!
- Тише, господа, все это только между нами!
- Разумеется!
… Доклад Мелошё вызвал у его превосходительства герцога Отрантского улыбку. То есть подобие улыбки, которое мог разглядеть лишь давний сотрудник. А улыбнулся министр, потому что предвкушал, как при встрече с министром иностранных дел невзначай намекнет ему, что его шпион, этот Леруа – способный, впрочем, молодой человек, - допускает неосторожность, и уже во всех кофейнях о нем судачат… Да, и министр полиции дружески посоветует министру иностранных дел вести игру изящнее. Чтоб это не так бросалось в глаза посторонним.
Однако, поразмыслив, министр полиции снова заглянул в доклад. Кто там был? Ромигьер, Флери и один из адъютантов… Забавно. Флери, конечно, знает осведомителя в лицо – и не было ли все это сказано с умыслом, с расчетом на то, чтобы Мелошё включил эту болтовню в свой доклад, а он, министр, ее прочел нынче утром? Но с какой целью? Чтобы понаблюдать стычку двух старых игроков? Ну, это чересчур наивно. Значит, чтобы удалить Леруа (который уже столько раз был перевербован и, вероятно, сам не знает, на кого же он работает). А дальше? Внедрить кого-то вместо него…
Герцог Отрантский прошелся по кабинету, потирая руки от удовольствия. Затем вызвал Мелошё:
- Подготовьте приказ об увольнении Карду.
Карду - безобиднейший человек, один из секретарей, - носа не высовывал из-за бумаг и не мог быть никем подкуплен по той простой причине, что был чрезвычайно глуп. Такая жертва не казалась министру тяжелой. Простившись с ним, со всеми формальностями, он сможет понаблюдать, какая же мышь устремится в гостеприимно распахнутую мышеловку.
<...>
«Это становится интересно», - подумал Фуше, прочитав пятое послание, полученное Мелошё. Словно боясь, что этого окажется недостаточно, проситель, подписавшийся Арриго, направил с вечерней почтой еще одно письмо – герцогу Отрантскому лично. Знающий, скромный и честный, столь скромный и честный, что готов трудиться даром, пока не убедит министра и министерство в своей незаменимости… Хм. Так который же?
В маленькой приемной, отделенной от кабинета плотной шторой, послышались шаги, и тут же появился Мелашё с докладом. Поколебавшись доли секунды, министр наклонил голову:
- Пригласите его войти.
Мелашё пропустил посетителя в кабинет, задержав на нем немного удивленный взгляд, но не обнаружил ничего такого, что объясняло бы высокую честь, оказываемую министром этому человеку, и удалился, тщательно закрыв за собой двери.
Министр прохладно, но отменно любезно приветствовал посетителя. Дождавшись, когда тот погрузится в просторное кресло, он тоже опустился на свой прямой жесткий стул с высокой спинкой.
- Весьма кстати, что вы живете все там же, на улице Университета. Иначе пришлось бы разыскивать ваш новый адрес, - начал министр тоном, в каком говорят люди, желающие немного пошутить.
Вечерний посетитель выглядел ровесником министра – и полной его противоположностью. Герцог Отрантский казался почти прозрачным, мундир с дорогими позументами еще сильней подчеркивал его бесцветность; посетителя, несмотря на нездоровую парижскую бледность, отличали яркие, даже резкие краски – темные вьющиеся волосы, черные брови и почти черные глаза. Герцог Отрантский говорил сухо и монотонно; в интонации посетителя прозвучало, хоть и сдержанно, эхо пылкой южной речи:
- Ваши агенты без труда нашли бы мой адрес в любом случае. Что вам нужно, Фуше?
Это было высказано как требование – нетерпеливое требование приговариваемого, который понимает, что, каков бы ни был вердикт, ему не избежать своей участи, и желающего только поскорей выбраться из неопределенности, - но министра, по всей видимости, это ничуть не задело и не тронуло. К тому же он не собирался ходить вокруг и около.
- Мне снова нужно ваше знание итальянского.
В кабинете было сумрачно, а посетитель сидел спиной к окну. Благодаря этому министр не мог разглядеть, как недобро вспыхнули глаза собеседника и по губам пробежала нервная судорога. Впрочем, он тут же взял себя в руки, немного откинулся в кресле назад, заложил ногу на ногу и приготовился слушать.
- Вы помните первый кабинет министров? Камбасерес, Рейнар, Лаплас…
- Бертье, Бурдон де Ватри… - подхватил посетитель. - Из всего министерства удержались лишь Маре и Годен. И вы, разумеется. Что еще я должен вспомнить?
- Камбасерес… Он пробыл министром ровно полтора месяца, 25 декабря его сменил Абриаль. Куда подались его сотрудники – точней, его креатуры?
- Вам это должно быть известно лучше, чем мне. Я никогда не был близок с Камбасересом, тем более после Брюмера.
Министр полиции не выказывал нетерпения.
- Я поставлю вопрос иначе: кто-нибудь из его окружения был знаком с Черакки… или другими – Антонио Ранца… Джанни… Вам не приходит на память фамилия Чекьянири?
Посетитель отвел глаза, разглядывая свою шляпу, которую положил на маленький столик возле кресла. Некоторое время он молчал, вспоминая или делая вид, что старается вспомнить.
- Чиконьяра. Леопольдо Чиконьяра – это имя мне знакомо. Но только по разговорам.
- Он был… - Фуше поощрил собеседника к продолжению.
- Послом Цезальпинской республики. Больше я ничего не знаю – кроме того, что известно всем и каждому из газет.
Министра, казалось, вполне удовлетворяли и столь сжатые ответы.
- Моя просьба, - начал он вновь после небольшой паузы, - состоит в том, чтобы вы познакомились с человеком, называющим себя Чекьянири, выяснили его настоящее имя, его прошлое и его теперешние планы.
Посетитель молчал, и это молчание министр полиции совершенно правильно истолковал как согласие. Или не согласие, а подчинение неизбежному, хотя для министра разница значения не имела.
- Меня интересует также некий Арриго Ганьон. Он работал под началом Дарю и, кажется, участвовал в военных кампаниях.
Министр полиции придвинул к себе чековую книжку, обмакнул перо в чернильницу и вывел несколько слов. Поднявшись с места одновременно с посетителем, он протянул ему зажатый двумя пальцами листок. Потом тронул колокольчик.
- Мелашё, проводите…
Посетитель быстрым движением сунул чек во внутренний карман сюртука, поглубже, взял шляпу и отвесил короткий поклон министру.
Министр предполагал, что посетитель выйдет тем же ходом, что и пришел, через маленькую приемную, однако исполнительный Мелашё отчего-то заторопился и распахнул перед ним дверь, ведущую в канцелярию. К счастью, час был уже поздний, канцелярия опустела, лишь одинокая фигурка в дальнем углу приподнялась со стула – бывший секретарь де Ла Моля принес свой труд в надежде на 70 франков в месяц…
Посетитель, хотя был занят собственными мыслями, вскинул на него глаза и с минуту не мог отвести взгляд. Потом, словно очнувшись, проследовал дальше за Мелашё, указывавшим ему дорогу в большом особняке герцога Отрантского.
Пояснения
Фуше получает сведения о том, что в его ведомство пытается пробраться шпион, и старается вычислить его среди пятерых персонажей, подавших прошение о приеме на службу. Один из подозреваемых (и даже подозреваемый номер один) – итальянец Л.Чекьянири.
Поскольку мы использовали - и честно об этом предупреждали – непроверенные, недоказанные и, более того, уже успешно опровергнутые, но живучие исторические сплетни и слухи, из-за их колоритности и возможности закрутить интригу, в рОмане ББ является негласным осведомителем Фуше.
«Мне снова нужно ваше знание итальянского» - Фуше намекает на участие ББ в раскрытии заговора Черакки, Арена, Демервиля и Топино-Лебрена. А вот заговор действительно имел место быть в ноябре 1800 года и направлен был против Бонапарта, тогда еще первого консула.

Незнакомец поднял глаза от страницы и чуть улыбнулся, как если бы обращение показалось ему забавным.
- Сразу видно, сударь, что вы не живете постоянно в Париже, - отозвался он; впрочем, если тут и была насмешка, то очень мягкая. – Вы обращаете на себя внимание своим акцентом, своим видом, своим поведением – и удивляетесь, что вас замечают в толпе… - Незнакомец поднялся с места. – Действительно, вы были в кафе Демар, но то, что мы здесь столкнулись, - чистой воды совпадение… С кем имею честь?
<...>
Незнакомец рассмеялся, правда, сдержанно.
- Увы, мне не довелось побывать в Италии, сударь. Ни разу, хотя это страна, куда бы мне хотелось попасть однажды. Но я живу здесь, почти безвыездно, больше двадцати лет, и… Как вам сказать? В Париже приходится быть парижанином. – Словно спохватившись и извиняясь за свою рассеянность, он отвесил легкий поклон. – Бертран Барер, к вашим услугам.
Свернутым в трубку журналом, который держал в руке, Барер сделал жест вперед, приглашая итальянца пройтись по аллее.
- Вы не верите в совпадения, - заговорил он, пройдя рядом с Чекьянири несколько шагов, - А между тем они бывают… порой весьма странные. Человеческий ум отторгает то, чему не может найти объяснения. Впрочем, - он взглянул на собеседника, - верьте или не верьте, но всякий неаполитанец, оказавшийся в Риме или Милане, чувствует себя так же, как покинувший свои родные горы гасконец – в Париже или Реймсе, а уроженец Гранады – в Кастилии. Это – совпадение или нет?.. – и, не дожидаясь ответа, продолжал: - Когда появляется долгожданный досуг, - к сожалению, при этом теряешь многое другое, - поневоле начинаешь больше размышлять и наблюдать. Досуг у меня есть… - Барер легким движением поддержал спутника за локоть, предупреждая столкновение с шедшим навстречу им расклейщиком афиш, и закончил: - Если вы не верите в случайности, то, должно быть, верите в судьбу?
<...>
При имени Камбасереса лицо Барера приняло вежливо-удивленное выражение.
- Вот как?.. – протянул он. – Вы служили в его министерстве?.. Я мало знаком с ним, и… даже не знаю, сожалеть об этом или радоваться. У него, как говорят, лучший стол в Париже, но беседам за этим столом ощутимо не хватает соли… Не беспокойтесь, синьор Чекьянири, - Барер вдруг перешел на родной язык итальянца, выговаривая слова почти без акцента, с какими-то смешанными оттенками иронии и уважения, - вашей тайне я не угрожаю, потому что мне предначертано судьбой в полдень явиться в редакцию этого издания, - он указал на журнал. – Надеюсь, вы извините некоторое любопытство и непрошеную беседу человеку, вынужденному заниматься литературой и не слишком избалованному интересными человеческими типами. Но, прошу вас, не требуйте от меня изменить моему любимому кафе Демар и этому месту прогулок – только ради того, чтобы доказать вам беспочвенность ваших подозрений!.. – На несколько секунд он задержал пристальный взгляд на лице итальянца и тут же, как ни в чем ни бывало, вежливо раскланялся и направился в калитке сада, ведущей на набережную.

В толпе, ставшей уже многолюдной, послышался нетрезвый голос. «Ну?! Слышали?!..» – обратился к зрителям оратор, в котором можно было узнать Жака, несколько дней тому назад ломившегося в особняк герцога Отрантского и требовавшего места. Покачиваясь на ногах, он держался за ствол чахлого вяза, достал из-за пазухи засаленный фригийский колпак и пытался водрузить на голову.
Полицейский, теперь твердо уверенный, что следует делать, выхватил свисток и залился отчаянной трелью, вызывая подкрепление. Толпа тотчас стала рассыпаться; кого-то схватили, кого-то опрокинули; крики возмущения, испуганные женские возгласы… Жюльен потерял из виду и элегантную незнакомку, и своего обидчика; вынужденный отступать, чтобы не быть сбитым с ног, он толкнул нечаянно г-на в коричневом сюртуке.
- О, сударь, простите! Я... Не хотел. Эта суета... - выпалил он.
Г-н извинился тоже, но, едва Жюльен поднял на него глаза, почему-то побледнел, точно ему вдруг сделалось дурно.
- Нет, нет, ничего, - ответил он на участливо-испуганный вопрос юноши, – Пустяки… Сегодня слишком жарко…
Переполох вокруг театрика разогнал беспечных гуляющих. Незнакомец опустился на свободную скамью.
<...>
- Благодарю вас… Скажите… Два дня назад вы не были в канцелярии министра полиции? Я могу ошибаться, простите великодушно, я сам не уверен, что видел там именно вас, но… Есть свойства нашей памяти, которые нам не подвластны…
<...> Думаю, раньше мы действительно не встречались. Мое имя Барер. Бертран Барер, хотя это вам наверняка ничего не скажет… Я был в тот вечер у г-на Фуше… Он ищет нового секретаря, не так ли? И вы – вы были у него как раз по этому делу?
- Да, я приносил ему выполненную испытательную работу. И... Я получил место.
Барер снова помолчал.
- И что же, - начал он, - у вас нет выбора? Сударь, вы… Как ваше имя, могу я узнать?.. – продолжал он тихо, но взволнованно, желая убедить. - Г-н Сорель, я имею некоторое право сказать то, что скажу, потому что знаю нынешнего министра полиции со времен Конвента – со времен его проконсульства в Невере и потом в Лионе… Это не человек, это машина. Он выжмет вас, как губку: ваши знания, ваши мысли, ваш характер… Каплю за каплей… - Он остановился, переводя дыхание. - Вам теперь поздно отказываться от этого места?. <...> Что ж… Может быть, вам повезет больше… чем другим… - он посмотрел на свои часы. – Г-н Сорель… я, кажется, весьма смутил вас и даже напугал… это трудно объяснить, и я даже не стану пытаться… По крайней мере, сейчас. Но позвольте мне нарушить последовательно ВСЕ правила приличия, до конца, и не откажитесь составить мне компанию и выпить кофе. Это недалеко, кафе «Демар».
<...>
- Что касается родословной герцога Отрантского, она насчитывает всего несколько месяцев, тут вам не придется трудиться… Есть и другие преимущества. Жозеф Фуше – старший сын министра полиции, кстати, его второе имя Либерт, Жозеф-Либерт, - он, конечно, совсем не то, что граф Норбер. Да и мадемуазель Аделаида, сколько я знаю, доброе и кроткое существо… Но сотрудники министерства полиции выполняют еще другие поручения, связанные… связанные с… - по-видимому, он так и не нашел выразительного определения, - одним словом, поручения неофициальные… и не всегда… согласующиеся с законом и нравственностью. Это не секрет. Если вам придется делать что-либо, что противоречит вашей… совести?
<...>
- У него трое сыновей и дочь. Но, пожалуй, между его министерским кабинетом и его семьей расстояние больше, чем если б они находились за несколько десятков миль одно от другого… А поручения – выведывать, разузнавать, следить, провоцировать, доносить… Может быть, - тут он заглянул в глаза Жюльена, как будто читая его мысли, - может быть, это и не самое худшее. Но ответственность всегда будет падать на вас, на вашу голову, а не на голову вашего хозяина. Неверный шаг, огласка, срыв какой-нибудь интриги – расплачиваться будете вы, по всей строгости.
<...>
- Аделаида Фуше? – переспросил Барер немного удивленно. – Ей шестнадцать лет, у нее фантастическое приданное, но она, кажется, предпочитает оставаться с отцом. И, возможно, поступает правильно, а он, в свою очередь, предоставляет ей свободу выбора, поскольку его заботит только ее счастье… Если вы хотите на ней жениться, - чуть насмешливо сказал он, - то вам придется предпринять длительную осаду по всем правилам военного искусства.
Барер отвел взгляд, потом невесело, натянуто рассмеялся.
– Вот, г-н Сорель, вы не можете пожаловаться на отсутствие предостережений, но… вижу, что вы намерены идти по этой дороге… прямо в лапы к Минотавру, и остается лишь надеяться, что вам удастся удержать спасительную нить, - он поднялся из-за столика.
Когда они вышли из кафе, Барер стал прощаться.
- Простите меня, г-н Сорель, и, ради бога, не думайте, что… Впрочем, нет: думайте, что это вы оказали мне нынче важную услугу. И окажете еще бОльшую, если… Если вы окажетесь в затруднении – быть может, я смогу быть вам чем-то полезен… Мой адрес – улица Университета, 8, в четвертом этаже.
Он поклонился – учтиво, без снисходительности, которая бы оправдывалась хотя б разницей в возрасте, и вскоре исчез в конце улицы Бак.

- Ах, вот как… И вы действительно не догадываетесь, какого рода «шутка» это может быть?.. – Жюльен залился жгучим румянцем, и Барер принял это за утвердительный ответ. – Не только молодых девушек в Париже подстерегают искушения и непристойные предложения. И если дело в этом, то… Продавали себя и гораздо дешевле, - он усмехнулся горько, но цинизм его казался вымученным. – Не могу давать вам совет… Но… я не очень верю – меня смущает такая сумма ради удовлетворения чьей-то прихоти. Вас могут легко обмануть, воспользоваться… вашими услугами и оставить ни с чем. Ведь такой, с позволения сказать, договор, не заверишь в нотариальной конторе…
Жюльен молча смотрел на г-на Барера и на его красный жилет.
- Однако послушайте, г-н Сорель: речь может идти и вовсе о другом. От вас могут потребовать похитить какие-нибудь документы… войти к кому-нибудь в доверие… или… даже не решусь предполагать всего… Вы знаете, в чем подозревает итальянца Фуше?
Юноша отрицательно помотал головой.
- Он считает, что Чекьянири – кстати, его настоящая фамилия Чиконьяра, теперь я почти уверен, потому что получил письмо из Рима, - связан с тайным неоякобинским обществом. Вам известно о покушении на императора несколько лет назад? (Наверное, Жюльен вспомнил папку под грифом «Сен-Никез») Хотя вряд ли, вы были тогда совсем юным. Руководителей, конечно, схватили и казнили, - голос у Барера чуть дрогнул, - но кое-кому удалось бежать, кое-кто отделался ссылкой… То, что Франция навязывает свою волю и новых правителей апеннинским государствам, унижение папы римского все больше озлобляют итальянцев, и достаточно искры, упавшей в эту пороховую бочку, чтоб вспыхнул большой пожар… «Шутка» может оказаться очень и очень серьезной… и вас могут вовлечь в заговор. Это объяснение мне кажется вполне возможным.
- Вы… Вы думаете, что речь идет о заговоре? - ужаснулся молодой честолюбец. Воздушные замки начали рушиться. Он совсем позабыл о времени, но собеседник взглянул на часы.
- Вам пора быть в министерстве, г-н Сорель. Не стоит вызывать неудовольствие или подозрения вашего патрона… - они вместе вышли на улицу, и Барер вернулся к разговору: - Если вам хотят поручить какую-то роль в заговоре, в случае провала вас же первого выдадут властям. Если в вас заподозрят агента Фуше, заговорщики не остановятся перед тем, чтобы убрать вас с дороги…
Сорель вздрогнул и побледнел.
- Вы ни слова еще не говорили обо всем об этом Фуше?
- Н-нет…
Барер раздумывал несколько минут.
- Пожалуй что, и не говорите пока. Я увижусь с ним и постараюсь выяснить, что ему уже известно. – Тут он остановился, повернувшись к Жюльену. – Прошу вас, не соглашайтесь ни на что опрометчиво. Постарайтесь побольше выведать у Чекьянири о том, что вам предстоит делать, чего от вас хотят. Торгуйтесь, но не слишком дерзко. Попросите какой-нибудь залог. Кажитесь недалеким и корыстным… Поймите, Жюльен: речь не о ста тысячах, а о вашей жизни.
Последние слова были произнесены с неожиданной силой, почти со страстью. Но Барер словно сам устыдился своей вспышки.
- Не повторяйте чужие ошибки, - сказал он. – Кроме возможности стать богатым и независимым, эта игра скоро начинает затягивать еще и морально. Вы станете испытывать удовольствие от риска, упиваться своей значимостью, причастностью к тайнам большой политики – и перестанете смотреть под ноги. А оступиться на этом поприще так легко. И уже не выбраться… Приходите ко мне на квартиру, там можно говорить, не опасаясь чужих ушей. Я буду вас ждать, и мы подумаем, что же делать дальше.
Он немного поколебался и протянул руку Жюльену. Тот пожал ее, немного смущенно, и они разошлись.

Пояснения
Да, по поводу Стендаля. Соавтор воспользовался именами и частично характерами и обстоятельствами персонажей Стендаля. Задумка, мне вполне симпатичная.
По поводу участливости. Видите ли, поскольку основная нагрузка "партии ББ" выпала на мою долю (Л., хотя товарищ Э.П. зря отрицает свое участие - у меня несколько виртуальных свидетелей, готовых подтвердить, что в большинстве эпизодов я запрашивала его корректировку поведения персонажа), мне хотелось прочнее связать настоящее действие с прошлым - сама по себе эпоха Первой империи мне не так уж интересна. И, коль так, у ББ есть свои воспоминания, ощущения вины, и проч., и проч.
Это не считая того, что персонажей всегда приходится стягивать одной веревкой - иначе сюжета не будет ).
Мелашё ждал министра, с внушительной кипой бумаг и устными докладами. Г-н Фуше первым делом затребовал отчет Сореля и несколько удивился, что таковой отсутствует.
- В чем же дело? – спросил он помощника.
Мелашё не мог ответить ничего вразумительного. «Но, - словно это могло служить объяснением или оправданием, - есть одно срочное письмо от…»
Министр вскрыл двойной конверт. На лице его, по обыкновению, не отразилось никаких чувств, пока он читал послание, написанное хорошо ему знакомым почерком. Потом обратился к помощнику:
- Он был здесь?
- Да, но вы были в Тюильри в этот час, и тогда он написал это... Что-то очень важное, патрон? – осмелился спросить Мелашё.
- Пожалуй, - был ответ. – Немедленно разыщите Сореля и отправьте его ко мне. Я не уеду, пока он не явится.

- Войдите. Закройте дверь. Сядьте, господин Сорель.
С минуту министр пристально изучал маленького секретаря, еще более бледного от волнений последних дней и бессонницы.
- Вы начали неплохо, весьма неплохо, - заговорил он. – Мне даже кажется, что ваши способности превосходят мои ожидания. Итак, я жду вашего доклада. Что еще вам удалось выяснить?
Жюльен молчал несколько минут, но потом, не выдержав, все рассказал. Даже о 100 тысячах и том, что ему готовы заплатить, сколько он скажет. <...> Министр слушал его хладнокровно, точно не замечая смятения и слез Жюльена. Он даже не изобразил приличествующего должностному лицу притворного негодования. Тон его вместо начальственного сделался деловым:
- Такой оборот дела меня устраивает. Вы подтвердили мои догадки, господин Сорель. Это хорошо, очень хорошо… - Некоторое время он раздумывал. - Вы сделаете вид, господин Сорель, что согласны на предложение Чекьянири. Но будете сообщать мне обо всем, что услышите разузнаете или заметите. Возьмите деньги, которые вам предлагают, – все стоит денег, и ваши труды тоже... Если тут есть заговор, с вашей помощью мы их всех поймаем в одну сеть. Тогда вы заслужите особую благодарность императора, титул или орден… - Тут министру опять вспомнилось письмо Барера, заклинавшего не дать Жюльену погибнуть и не впутывать его в опасные интриги. Такая горячность и забота были за пределами понимания расчетливого Фуше, но все же он добавил: - Будьте осторожны – это я говорю вам в интересах дела, но… вы еще молоды, и я вам желаю прожить долгую жизнь, в почете и уважении… и в достатке. А сейчас, господин Сорель, не откладывая и не встречаясь с вашим начальником, отправляйтесь в Бри-сюр-Марн и передайте министру внешних сношений письмо. Подождите в канцелярии, пока Мелашё даст все распоряжения.

Сорель, терзаемый своим тщеславием, возомнил, что сумеет справиться и с полицейской машиной, и с заговорщиками, и потребовал у Чекьянири не 100 тысяч, а миллион. Итальянец как будто согласился. В романе появляется новое действующее лицо - дама, одна из организаторов заговора.
Дама (А.) - "Монте-Кристо", некогда была любовницей Бонапарта и была выдворена тем же Бонапартом из Франции. Дочь ее (имя ее тоже начинается на "А") служит у Фуше (компаньонка дочери). Дама А. лелеет мечту о мести, почему и поддерживает заговор Чекьянири. Чтобы верней добиться согласия Сореля, она его очаровывает. ББ, который случайно их наблюдает, решается разузнать, что за игру ведут заговорщики, знакомится с А., они вместе проводят ночь у Мео и уговариваются о новом свидании, между тем окольными путями разузнав друг о друге: А. - что ББ осведомитель Фуше, ББ - что А. затаила давнюю обиду на Бонапарта и нелегально находится в Париже.

Барер только-только добрался до своей квартиры в четвертом этаже, когда за ним явились из министерства полиции.
- Передайте господину министру, что я непременно буду у него – после полудня, - пообещал он. – Я составляю отчет. – И с тем выпроводил посыльного.
Больше всего ему хотелось спать, но встреча с Жюльеном и разговор взволновали его едва ли не больше, чем минувшая ночь, а холодная вода окончательно прогнала дремоту. Он сел к столу, завернувшись в халат, просмотрел свежую почту – одно письмо с четким штемпелем заставило его поморщиться – отодвинул от себя бумаги и вернулся мыслями к тому, что его беспокоило.
Для него было совершенно очевидно, что заговор существует, что Чекьянири (будем называть его этим именем) с сообщниками взялись за дело всерьез и развязка близка. Для чего они вызвали из Италии эту женщину, какая роль ей отведена, - на этот вопрос он пока не мог ответить. Лишь затем, чтобы вскружить голову бедному Сорелю и добиться от него слепого повиновения? Скорее нет, ее роль, должно быть, значительней. И – что ею движет? Что заставляет рисковать – азарт, разогревающий ее чувственность, или… ненависть и любовь? Но к кому? Неужели…
Барер отдавал себе отчет в том, что, если его подозрения и догадки справедливы, заговор может иметь последствия колоссальные – для Франции и для Европы. А для него самого?
- Теперь поздно, - вслух произнес он. – Это нужно было сделать тогда, десять лет назад… Теперь вместо него – только Бурбоны…
И Фуше это понимает так же хорошо, как и он сам. В их интересах помешать успеху заговора. И, значит, он должен сказать министру: «Площадь Бастилии, пятый особняк по левую руку, инициалы А.Б.К.», - и все будет кончено в тот же день...
А Жюльен? Заговорщики сочтут доносчиком его, и полиция глазом не успеет моргнуть, как его столкнут ночью в Сену. Барер опустил голову на руки. «Какое мне до этого дело? – в сотый раз спросил себя. – Пусть сам распоряжается своей судьбой. Разве я виноват?.. И ТОГДА – разве Я был виноват?..»
Тишина становилась невыносимой. Он поднялся и толкнул оконную раму. Обыденный шум улицы, голоса внизу и по-осеннему мягкий солнечный свет понемногу вернули ему равновесие.
Нет, Фуше не получит всех сведений до поры до времени. Сказаться больным и выиграть время? Но если всеведущему министру уже что-нибудь известно – известно все, - и он примет меры?.. Может быть, сейчас, в эти минуты… К тому же Барер предвидел, что его расходы существенно возрастут; придется, следовательно, явиться с отчетом.
Он стал торопливо одеваться, хотя времени до полудня оставалось предостаточно.
Перед тем как отправиться на улицу Анжу, Барер написал короткое письмо: адресовано оно было кузену Эктору и содержало просьбу продать часть его библиотеки, а если нет выхода, то и всю. Жюльен, видимо, приятно заблуждался на счет его настоящего финансового положения.

Министр полиции был не вполне точен, сказав в одной частной беседе, что он – математик и следует фактам, а не своей интуиции. По крайней мере, именно интуиция ему твердила, что вызывающая отписка Сореля скрывает нечто важное. Неужели секретарь настолько наивен, что рассчитывает справиться с делом помимо него? Или он задумал лавировать между полицией и заговорщиками и собирать дань с той и с другой стороны? Это более вероятно. Однако, имея с Сорелем разговор в конце прошлой недели и вняв странному письму Барера, он приставил к секретарю одного из шпионов, и проверить отчет Жюльена не составляло никакого труда, так же, как выбить из него признание в случае необходимости. Особо задерживаться на этом смысла нет. Гораздо больше интересовал Фуше общий механизм заговора. Тот самый Уврар, чью кандидатуру в качестве посредника в Голландии отверг Талейран, докладывал министру полиции о беспорядочных скачкАх акций на лондонской бирже – верный признак того, что уже циркулируют какие-то слухи о близких переменах политической погоды. Но откуда они исходят, от кого? К вечной угрозе «золота коварного Альбиона» Фуше привык со времен Революции и не принимал ее всерьез, но если на сей раз общая ненависть действительно объединила непримиримое – республиканцев и англичан? Общая ненависть, общий страх сплачивает. Кому-кому, а ему это известно.
Как и Талейран и герцогиня Курляндская, как и Барер, Фуше взвешивал, какой исход заговора принесет ему больше выгоды – или меньше потерь. В отличие от Барера, он не рассуждал сам с собой, что следовало делать «тогда»: всякие «если бы» и запоздалые сожаления были чужды министру полиции. Он думал о настоящем и о будущем. А настоящее таково, что в случае уничтожения одного человека изменится не только лицо Империи. Регентство или опекунский совет при малолетнем Римском короле он даже не рассматривал как вариант. Республика? За эти полтора десятка лет Франция откатилась назад еще дальше, чем находилась в 1789 году. Все эти Бертье, Мюраты, Люсьены, Жозефы, развращенные сыплющимися на них титулами и престолами… И сам он – готов ли он сменить расшитый мундир министра на демократичный сюртук с трехцветным поясом и именоваться вновь «гражданином Фуше»? Положим, это он не считал для себя немыслимой жертвой, но – есть и другая сторона дела: земли и деньги. И на защиту своей собственности, приобретенной с 1794 года, встанут все – Уврар и Левен, князь Беневентский и он, Фуше.
Да и если на миг предположить возврат к республиканскому строю – исчезновение императора сорвет плотину давно сдерживаемой ненависти всей Европы. Последнее прирейнское княжество поспешит взять реванш, и Франция очутится в огненном кольце пострашней 93-го.
Если будет восстановлена на троне династия Бурбонов – а такая перспектива была в глазах трезвого Фуше более реальной, чем призрачная Республика, - шансов на дипломатическое решение европейских вопросов больше. Но, не обманываясь на счет ума и способностей графа Прованского и его брата, в скором будущем он предвидел и внутренний, и внешний кризис. Они первым делом поставят вопрос о реституциях, а чтобы облегчить себе задачу, поступят согласно вантозским декретам, только наоборот. Имущество «цареубийц» и наиболее ярых приверженцев Наполеона будет передано «их законным владельцам», а сами они… Епископы, доживающие свои век по глухим углам, выползут на свет и потребуют восстановления прежних епархий, а тысячи рабочих, занятых сейчас на военных мануфактурах, вышвырнут вон подыхать с голоду вместе с их семьями. Наступит катастрофа.
И – даже если несмотря на чванливые и угрожающие заявления изгнанных принцев, они сохранят толику здравомыслия, чтобы учитывать произошедшие перемены и считаться с ними, - министр полиции не мог всецело полагаться на свой авторитет и приобретенное влияние. Он наверняка будет одной из первых жертв «белого террора».
Во всех этих размышлениях не было того, что обычно называют страхом, Фуше лишь просчитывал варианты, не впадая в панику, взвешивал, прикидывал.
продолжение в комментариях

Для букетов и помидоров

Comments

[caffe-junot.livejournal.com]

Фуше встретил Барера фразой:
- Вы понимаете, что заговор вышел из границ болтовни в кофейнях.
Барер приподнял брови.
- Вы ставите меня в известность об этом – или спрашиваете?
- Я констатирую факт. Два факта, - отпарировал Фуше, непроницаемо спокойный.
Не имея представления о том, что стоИт за этими словами, Барер насторожился, убеждая себя не терять головы и не раскрывать карты раньше времени. Пока ему грозит только нарекание за плохую работу.
- Очевидно, у вас есть основания для такого заключения. У меня сведений намного меньше.
От Фуше не укрылась его бледность и с усилием скрываемое волнение. Разумеется, он не стал разжевывать Бареру, чтО может последовать за удачно организованным покушением: бывший член Комитета общественного спасения не может этого не понимать и не оценить положение, - поэтому министр Е.И.В. перешел непосредственно к делу:
- Вы выяснили, кто сообщники Чекьянири?
- В Париже он действует один. Фуфличе не в счет.
- Вчера в Итальянской опере в его ложе находилась дама.
Барер мысленно сосчитал до пяти.
- Действительно, странно, - усмехнулся он, прищурившись.
- Она находилась там вместе с Сорелем.
- О, это другое дело.
Фуше не давал разговору уйти в плоскость сомнительной иронии.
- У секретаря нет возможности приглашать дам в театр, тем более в чужую ложу. Значит, их свел вместе Чекьянири?
- Наверное, - согласился Барер, но пожал плечами. – Что в том?
- Кто она?
Барер изобразил искреннее удивление и некоторое сожаление:
- Мне жаль, но тут я не могу быть вам полезен. Я не знаю, о ком речь, - и, по совести, он говорил почти правду.
Фуше, будто не расслышав, задал следующий вопрос:
- Она красива?
Барер не пожалел бы, если б в эту минуту особняк обрушился на голову министра полиции и его собственную. Но верой, которая «горами движет», он не обладал, а землетрясения в Иль-де-Франс – явления не частые, поэтому ему пришлось призвать на помощь всю свою волю и заставить усталую мысль бешено работать. Если Фуше знает даже, что он был вчера на премьере «Сороки-воровки», кто поручится, что ему не известно дальнейшее? Лучше не отрицать того, что можно не отрицать. Барер заложил ногу на ногу и продлил еще немного паузу, не отводя глаз от бесцветного, точно алмазного взгляда Фуше.
- Господин министр, я слушал Россини. Вам это может показаться странным, - заговорил он насмешливо, - но это так. Я не наблюдал за Чекьянири и его ложей и сидящих в ней заметил по чистой случайности. Мне неизвестна эта дама, и я даже не рассмотрел ее как следует.
- То есть вы не можете описать ее внешность?
Несмотря на страшное напряжение, Бареру минутами хотелось расхохотаться.
- Она чем-то напоминает портреты Гойи.
Фуше, не разбирающийся в живописи, как и в музыке, проглотил издевку.
- Что было дальше?
- В первом антракте оба они вышли, и больше я их не видел.
Настала очередь Фуше сыграть удивление.
- Странно…
- Что – странно? – Барер чувствовал, что нервы его сдают.
- Что вы не пошли за ними следом.
- Я… был обязан это сделать?
- Обязаны?.. Нет, - медленно цедя слова, отвечал министр, - вы не обязаны, но, будь вы более наблюдательным агентом, вы бы это сделали. Странно то, что вы не разглядели сразу ситуацию и не бросились… на помощь.
- Объясните, - выдавил Барер одно-единственное слово.

[caffe-junot.livejournal.com]

- Чекьянири нужно заставить Сореля стать исполнителем его плана, - спокойно, не меняя интонации, начал Фуше. Так он, должно быть, терпеливо разъяснял когда-то в коллеже ораторианцев начала физики и латинские спряжения бестолковым ученикам. – Сорель не разделяет вкусов итальянца, поэтому привлечь его можно двумя способами: деньгами и женщинами. Но, поскольку даже этот недалекий молодой человек догадывается, в чем ему придется участвовать, Чекьянири решил подстраховаться. Он обещал деньги и подсунул Сорелю женщину… Странно, - заключил он, - что ВЫ не додумались до этого, имея те же сведения, что и я, и что вы не бросились на помощь – судя по вашему письму, вам небезразлично…
- Вы… - голос Барера сорвался. Он поднялся с кресла и подошел к столу министра. К счастью для того и другого, широченный стол надежно их разделял. Барер опомнился, понимая, что если и даст выход своему негодованию, краткий миг мстительного удовольствия обернется плохо для него. Он ограничился тем, что бросил язвительно:
- По сравнению с вами, Фуше, я сам себе кажусь порядочным человеком. Откуда вы узнали о деньгах?
Министр остался невозмутим.
- От Сореля. Он рассказал мне все, здесь, в этом кабинете. Я велел ему принять предложение и доносить мне о каждом шаге заговорщиков.
- Рассказал сам? Вы использовали то, что сообщил вам я, чтобы заставить его сознаться.
- Я не давал вам никаких обещаний. То, что вы мне сообщили, вы сообщили по своей воле, - да и, прибавил Фуше уже про себя, разобраться в этой галиматье было не так просто.
- Да, но… - тон Барера изменился, - Сколько я помню, я еще ни разу не просил вас ни о чем. И вы не могли ответить на мою единственную просьбу? У вас мало сотрудников, агентов, шпионов, кому можно было бы поручить это дело?..
Фуше не трогали ничьи вспышки и обвинения, но, уже второй раз за короткое время, он сталкивался с чем-то, чего не понимал, что не укладывалось в его расчеты, в его логику. И это «что-то» могло сорвать его планы.
- Выбор сделал не я, а Чекьянири, - ответил он. – Почему - сейчас я не стану заниматься выяснением. – Но в интересах дела Фуше решил не доводить до крайности. – Я исполнил вашу просьбу. За ним наблюдает наш человек и в случае реальной опасности тотчас должен принять меры.
Барер усмехнулся, горько и зло. Но не стал продолжать эту тему. Он уже готовился повернуться и уйти, но одна мысль его остановила.
- Если вы хотите раскрыть этот заговор и предотвратить его - с моей помощью, - сказал он, - при моем участии, во всяком случае, то вы должны платить. Заговорщики обещают своим исполнителям пятьсот тысяч франков – неужели министерство полиции не найдет хотя бы двадцатой доли этой суммы для спасения государства и его главы?..
Фуше выписал два чека. Он всегда руководствовался тем правилом, что лишь хорошо смазанная машина работает бесшумно и точно.

[caffe-junot.livejournal.com]

Мне пришлось написать письмо от лица персонажа - персонажке соавтора-соигрока. Иногда это очень неудобно, если нет возможности обсудить что-либо в сценарии за рамками роли. Всем совет на будущее - никогда себя не лишайте такой возможности ).
…при беспощадном свете дня, не думать я уже не могу. Не думать о том, что же дальше.
За себя мне нечего бояться. Фуше – я не понимаю его до конца. Подчас его поступки необъяснимы. Он может сам выгородить заведомого мятежника или преступника, помочь тому вовремя сбежать. Правда, после вчерашнего нашего разговора одно его имя вызывает у меня приступы бессильной злости и презрения… Да, он, конечно, наладил слежку за мной. Поэтому я опасаюсь придти к тебе сразу. Но я найду способ.
Но к черту Фуше. Мне надо разобраться в том, что происходит со мной и что я должен делать.
Я знаю, что то, что нас теперь связало, - можно это называть страстью, или нежностью, или тоской и одиночеством, - не пустяк. Эти два дня и две ночи изменили нас обоих. Но в то же время (иногда я досадую на свою рефлексию и представляю, как бы она взбесила тебя, начни я рассуждения в твоем присутствии, но что поделать – так я устроен) – в то же время меняться поздно, и тебе, и мне. Я старше тебя – гораздо старше, наверное, лет на двадцать, и… может, когда-нибудь я тебе расскажу об этом – моей жене лет столько же, сколько тебе. Я увлекаюсь, хотя и редко, но все-таки уже в том возрасте, когда ищут постоянства. Мне тоже холодно в одиночестве и хочется просто теплого очага, просто руки в моей ладони, хочется быть кому-то нужным и кому-то отдавать свою нежность, которая осталась еще нерастраченной. Пылать в экстазе – я способен, но не так долго. А ты… Не знаю, но, кажется мне, тебе нужен постоянный накал страсти; как только она поутихнет, пусть даже перейдет в спокойное, ровное пламя, - я потеряю для тебя интерес. Может быть, я ошибаюсь, но пока я думаю так.
Но пусть даже я решусь на такой шаг – на короткую, на сколько хватит нас обоих, и бурную связь, меня ведь ничто не удерживает, никакие обязательства, никакие моральные препоны. Уедем – я люблю Италию, знаю ее язык и искусство, мечтал побывать там, хотя доныне моя мечта не исполнилась. Но передо мной встанет грубый и прозаический вопрос: на что мы будем жить? Не от хорошей жизни я беру чеки у Фуше. Когда-то наша семья была достаточно богата, но я имел глупость (и об этом, если ты пожелаешь, я могу тебе рассказать) от всего отказаться, и потом много лет пожинаю плоды своего революционного энтузиазма. Я живу только тем, что дает мне мое перо – статьями в журналах, книгами, переводами. Красный жилет в моем гардеробе, конечно, не единственный, но мои финансы постоянно на грани краха. Ты же любишь удовольствия, ты избалована, и ты, безусловно, достойна роскоши. Которую я тебе дать не состоянии.
Я не скрываю от себя и того, что ты меня пугаешь. И ведь я о тебе знаю в действительности не так много. Это Фуше владеет информацией и знает твою историю и даже историю твоих родителей и дедов и бабушек, а я… Но бог с ним, я не допытываюсь ни о чем, даже о том, за что ты хочешь отомстить, но меня пугает твоя порывистость, страстность без меры, непредсказуемость. Пугает… но и привлекает.
Я не старался тебя обольстить только ради определенной цели. Да, я выследил тебя после Оперы из-за Сореля – вряд ли ты сейчас об этом можешь знать, но узнаешь, если захочешь. Только, поверь, это не повод для ревности. Нет, не буду отрицать, что я к этому ребенку неравнодушен, но не так, как Чекьянири. Я понимаю, что Жюльен не ничтожество, конечно, он просто задавлен обстоятельствами, но в нем нет ничего необычного. Просто… просто мне не дает покоя одна давняя история. Она меня тревожит и колет мою совесть. Я возвращаю какой-то странный долг, принимая участие в этом мальчике.

[caffe-junot.livejournal.com]

И сейчас я должен бы радоваться, потому что ему ничего не грозит… Какое там «не грозит»! Во-первых, я не знаю твоих намерений – похоже, ты и сама их не знаешь. Ты как будто сдалась, но отказалась ли на самом деле от мести? Сомневаюсь. Ты действуешь импульсивно: да-нет-да, снова нет… И Чекьянири. Он-то не отступится, скорей всего. Да, вот еще головная боль. Нам нужно скрываться не только от Фуше, но и от него. Во всяком случае, скрывать наши отношения, если он уже о них не знает. Ты мне поверила, но итальянец – никогда. И что придет ему на ум, что он попытается сделать?..
Так вот, я не могу порадоваться за Жюльена и с легким сердцем оставить тебя. Ты мне доверилась, пусть в краткий миг слабости, но доверилась, и я не имею права тебя оставлять одну. Боюсь быть с тобой и хочу попробовать. Может же мне когда-нибудь улыбнуться счастье? Вдруг это тот самый случай?.. Смутно я понимаю, что разбудил твою душу нечаянно, тем, что увидел не просто красивое тело, а живого человека. Для меня это естественно в отношении к женщинам. Я не могу не дарить цветы, не потому, что «так полагается», а потому, что мне это нравится, я так хочу, я сам люблю все прекрасное… Я не презираю женщин, это правда. Но что, если я тебе нужен только как любовник? Только?.. А это может быть.
И еще одно. Пока это мне не приходит в голову, я ведь не могу знать, о чем думает Сорель, и лишь в общих чертах представляю, что он увлечен тобой. Забудет ли он через неделю об этой встрече? Или нет? Случай откроет ему правду? И что тогда? Мне не хочется делать ему больно, хотя в том, что я стал его счастливым соперником, нет моей вины, мне не хочется причинять ему боль. Что мне придется объяснять, как оправдываться?
Судьба императора меня в данный момент не волнует. Я хотел ему служить, предпринимал ряд попыток – мои услуги не приняли. Так что у меня есть и личная обида, хотя за это я мстить не буду и никогда не собирался. Но для меня не может не иметь значения, что произойдет во Франции. Фуше прав: если не станет императора, вернутся Бурбоны, и что будет со мной тогда – меня казнят или навеки изгонят с моей родины – одному богу ведомо. Это не главная мысль, которая сию минуту меня занимает, но забыть об этом я не могу.
Боюсь, ты меня переоцениваешь. Я не слишком решительный человек. Или, скажем так, не умею идти напролом, всегда пытаясь найти компромиссы.

[caffe-junot.livejournal.com]

А. разыгрывает перед наивной дочерью свою тяжелую болезнь и смерть, передав "на прощание" девочке банку с вишневой помадой и наставление "принимать все ухаживания императора".
ББ, тоже довольно наивно, верит, что А. отказалась от своего замысла (в тайну помады он не посвящен).

Предыдущую серию можно было назвать «Наследница Медичи».
Эпиграфом к этой служат слова Джеррольда:
Любовь подобна кори:
чем позже приходит, тем опаснее.

Был поздний вечер. По полутемному коридору отеля «Три короны» шел посетитель, кутаясь в серый плащ и цепким взглядом из-под полей шляпы оглядывая таблички. Вот он остановился у номера 7 и трижды постучал костяшками пальцев: тук, тук-тук, - четверть и две восьмые. Подождав, повторил снова. В номере было тихо. Посетитель достал из перчатки сложенный пополам листок бумаги и, нагнувшись, подсунул в щель под дверью и прислушался.
… У двери раздался какой-то шелест – и вновь тишина, в которой они ощущали чье-то присутствие. Решив все же выяснить, что происходит, Барер бесшумно подошел к двери и поднял белеющий в темноте квадратик записки, развернул и при свете догорающего камина прочел, вместе с прильнувшей к его плечу Александриной, несколько слов. Они уставились друг на друга с немым ужасом.
- Откройте, - негромко раздалось из-за двери. – Я совершенно один. У меня нет приказа об аресте. Это важный разговор.
Александрина вцепилась в руку Барера, взглядом умоляя молчать.
- Прости, - шепнул он. – Но… придется открыть… - и отозвался полушепотом. – Минуту…
Посетитель вошел. Барер тут же запер дверь и засветил единственную свечку, поставив ее на столе.
- Нельзя ли отложить этот разговор? Завтра я буду к вашим услугам.
- Вы позволите мне присесть? – не отвечая на вопрос, произнес посетитель. Он аккуратно снял и положил на край стола шляпу и перчатки и устроился на стуле. Барер стоял напротив, чуть позади него – Александрина, впопыхах набросив на себя плащ Барера и судорожно сжимая в руке стилет.
- Что вам нужно от меня, Фуше? Я все вам вернул.
- Что? – переспросил тот. – Нет, я не об этом. Быть может, вы поторопились. Успокойтесь, мадам. Поверьте, я не собираюсь арестовывать вас, хотя советую вам быть осторожней: у него есть свои осведомители, которые уже кое-что разнюхали. Никто не знает о том, что я здесь. Мне нужно поговорить с вами обоими, потому что дело касается и вас.
Взглядом он заставил Барера сесть, сделал паузу и заговорил снова, так же тихо и монотонно.
- Представьте себе, что цель, с какой вы, мадам, сюда прибыли, достигнута. Что может произойти дальше? Место займет регент при наследнике либо принцы. То и другое одинаково грозит бедственным положением. Думаю, вы согласны с этим, Барер. Но представьте себе, что найдется правитель, способный уравновесить противоречивые интересы и тем самым предотвратить общую катастрофу. Это должен быть человек достаточно умный, имеющий поддержку в разных партиях, гибкий, опирающийся на самый сильный и политически значимый класс. Вы знаете такого человека?
- Нет, и какое мне дело до этого, - пожал плечами Барер.
- Не знаете? Подумайте.
- Не знаю.
- А герцог Орлеанский?
Барер не ответил.
- А мне он кажется относительно подходящей фигурой, - продолжал Фуше. – Даже – единственно подходящей.
- Что вам нужно от меня? – повторил Барер.
- Я предлагаю вам вернуться к политике.
...Фуше перевел взгляд на Александрину и опять на Барера.
- Вы давно знакомы с герцогом, вы были опекуном его сводной сестры, вы были доверенным лицом его отца. Вы могли бы посвятить его в этот план, убедить принять участие и помочь подготовить общественное мнение у нас и в Европе к такому повороту.
- Мне нет никакого дела до Орлеанов и до Европы.
- …и когда вы исполните это, - словно его не перебивали, закончил Фуше, - настанет момент для приведения в исполнение ВАШЕЙ части дела, мадам. Тем или иным способом… В результате вы оба получите то, в чем вам так долго отказывали: положение в обществе и деньги.
…Терпение не изменило Фуше. Он поднялся, взял перчатки и шляпу.
- Я подожду ответа до завтрашнего вечера, - вежливо и сухо поклонился и вышел.

[caffe-junot.livejournal.com]

А. таинственно исчезает, ни о чем ББ не предупредив.

В особняке на улице Анжу Фуше встретил Барера с обычной ровной бесстрастностью.
- Вы хотите получить паспорт?
Барер пожал плечами.
- На что он мне…
По совести, он сам не знал, зачем пришел сюда, но не говорить же об этом министру полиции.
- Чекьянири сделал паспорт на имя Констанции Иоганны Вебер. Не далее как вчера он передал его К****. У меня возникло закономерное предположение.
Прозаическая трезвость Фуше немного привела Барера в чувство – по крайней мере, вернула способность рассуждать. Значит, свой отъезд Александрина готовила уже не один день – втайне от него.
Фуше опустил глаза к бумагам, вызвал Мелашё и несколько минут давал ему указания, будто позабыв о присутствии Барера, а потом спохватился:
- Вы приняли решение?
Тот не сразу очнулся от раздумий.
- Решение?.. Ах, да… Нет, я остаюсь при своем. Я не верю ни на йоту в возможность воцарения Орлеанов и не стану… - Барер остановился и посмотрел на Фуше, затем добавил со слабой усмешкой: - Если, разумеется, вы меня к тому не вынудите, но не думаю, что вам нужен в осуществлении такого предприятия «помощник поневоле».
Фуше едва кивнул, должно быть, в подтверждение его слов.
- Однако для вас, - произнес он, - возможно, найдется другое поручение.
- Какое?
- Возможно, - повторил министр полиции, подчеркивая это слово интонацией. – Когда оно станет действительно возможным, я вас посвящу в детали.
- А… Сорель?
- Получив деньги от Чекьянири, он стал самостоятельным. Он снял со своего счета в Французском банке… (Фуше назвал точную цифру) и подал на мое имя рапорт об увольнении.
Барер стал внимательней, стряхивая с себя придавившее как камнем бесчувствие.
- И… что вы собираетесь делать теперь?
- Его просьбу я удовлетворил. Сегодня он получает расчет.
- Вы понимаете, о чем я спрашиваю.
- Это будет зависеть от его действий и действий остальных заговорщиков.
- Фуше… Разве не вы сами обязали его принять предложение!
- …с условием, что он обо всем сообщает мне, - спокойно поправил министр полиции. – В противном случае у меня нет никаких оснований делать для него исключение…
Барер не стал продолжать разговор, даже не попрощался. Машинально он выбрался из особняка и у ворот увидел Жюльена. Преобразившийся Сорель шел быстро, уверенной походкой, как будто что-то напевая про себя. Он и головы не повернул в сторону Барера.
Барер не стал его окликать. Вторая потеря, следом за первой. Пусть так. Никому мешать он не будет.
Он бродил в Люксембургском саду до закрытия и потом медленно пошел домой, как можно медленней, отдаляя тот неизбежный миг, когда очутится среди безмолвных стен в полном одиночестве.

[caffe-junot.livejournal.com]

В Сен-Клу намечается бал-маскарад. Бонапарт требует от Дюрока, чтобы на балу было семейство Фуше, и с компаньонкой. Чекьянири проводит на тот же бал Сореля, переодетого барышней-крестьянкой, вручает ему кинжал и приказывает нанести удар... королю Неаполя. ББ успевает вмешаться, отбирает кинжал у Сореля (без труда) и...
И тут я вынуждена воспроизвести диалог почти полностью.

Свет иллюминации почти не достигал края эспланады.
- Добрый вечер, синьор… Что вы думаете сегодня о совпадениях – и о судьбе?
Арлекин обернулся к черной маске.
- О судьбе? Что она играет нами. И порой безжалостно.
- Так, значит, вы теперь склоняетесь к фатализму?
- Ни в малейшей степени! Мы - хозяева судьбы. Она играет нами безжалостно, как может укусить послушная собака, сама того не понимая.
- Укусить... ужалить... Например, этим? - человек в черном высвободил руку из-под плаща, и Чекьянири увидел кинжал, четверть часа назад врученный им Сорелю.
Арлекин не дрогнул.
- Откуда у вас такая чудесная вещь?
- Я взял ее у того, у кого слишком слабые руки и недостаточно умения обходиться со столь прекрасным экземпляром... Это настоящий калабрийский кинжал?
- Его сделали в Неаполе. В Партенопейской Республике. ** лет назад. Но к чему он вам? И не лучше ли для вас вернуть его владельцу?
- Если не ошибаюсь, я говорю с владельцем этой вещи. Вы полагаете, лучше будет вернуть его вам? Признаться, когда-то я коллекционировал подобные редкости…
- Эта вещь досталась мне от брата. Когда тот погиб. Это очень ценная вещь для каждого неаполитанца. Лучше верните ее тому, у кого вы ее взяли. И не вмешивайтесь!
- Синьор… Я не посмею вас лишить фамильной реликвии, - черная маска протянула кинжал Арлекину, - если только вы удалитесь. Сию минуту. Немедленно и навсегда… В ста шагах по каштановой аллее есть пролом в стене.
Арлекин бесстрастно взял кинжал и спрятал его в рукав.
- Чем я обязан? И почему вы, человек Фуше, указываете мне на пролом в стене? Я узнал вас. Мы встречались как-то в парке. Вы имели неосторожность за мной следить.
Барер усмехнулся и снял маску.
- Синьор Чекьянири, поверьте, я умею быть совершенно незаметным и очень осторожным, когда это нужно… Уходите, скорей, только оставьте в покое… Сореля и Мюрата… Я не знал, против кого направлен ваш удар. Уходите.
- Моего брата повесила королева Мария-Каролина, - сказал итальянец, снимая маску. - Моего отца утопили англичане. Этот кинжал - кинжал Свободы! Для Неаполя. Там надежные люди ждут этой смерти. Конечно, лучше было бы убить императора, но тогда Бурбоны, австрийцы... Зачем вы вмешались? Какое вам дело до этого болвана-короля?
- Вы сами не верите в то, что говорите. Этот кинжал – новые казни для Неаполя. Уходите же! Через минуту здесь будут агенты министра полиции.
Итальянец взглянул на него, усмехнулся, и исчез в неровном свете фонариков.

[caffe-junot.livejournal.com]

ББ и Сорель тоже сбегают из Сен-Клу - буквально куда глаза глядят.

В любой деревне найдется захудалая гостиница с пышным названием, вроде «Золотой лев». Сен-Клу не была исключением, и разбуженный хозяин «Льва» без лишних разговоров предоставил комнату мужчине в черном плаще и девице, наряженной крестьянкой, - подумав, должно быть, про себя: у этих бездельников из дворца только и забот - маскарады и шашни. Физиономия хозяина была столь красноречива, что, едва оставшись вдвоем и взглянув друг на друга, они не удержали смех - невеселый, почти истерический, который перешел у Жюльена в слезы. Барер, не снимая плаща, сел около чуть теплящегося камина.
На балу были агенты Фуше, и наверняка к утру министр полиции будет знать все. Если бы он хоть сам себе мог объяснить, почему отпустил Чекьянири! Побоялся действовать более решительно? Может быть; безрассудной храбростью он не отличался. Или причина была в другом – в его симпатиях, вопреки всему сохранившихся, к этой стране, ее свободолюбивым людям и к утопической мечте о Республике?.. Но как бы то ни было, отныне он может оказаться «не в ладах с законом». Да и Жюльен тоже.
- Как верноподданные императора, мы должны были немедленно доложить обо всем ему или министру полиции, принять более энергичные меры к поимке заговорщика, поднять шум…
Жюльен придвинул маленькую скамеечку к креслу и сидел безмолвно, охваченный дрожью. Барер взял с кровати плед и накинул ему на плечи.
Надо всерьез думать над тем, чтобы уехать. Беда в том, что у него мало денег и нет паспорта… Если беспечный маршал Мюрат, король Неаполя, сдержит обещание, данное шутки ради... Это тоже страшно - неизвестно, какая месть поджидает его за то, что он сорвал планы Чекьянири и его друзей (предположение ошибочное, но для сиюминтуного состояния Барера вполне естественное). А Жюльен? Фуше доберется и до него. Дело не пройдет бесследно; император может потребовать отчета у Фуше, а Фуше, упустив Чекьянири, возложит ответственность на Сореля. У него достаточно улик - счет в банке, рапорты, встречи с итальянцем… Что делать ему? Что делать Жюльену? Вернуться во Франш-Конте? Попытаться бежать в Англию?.. Ах, кого там ждут!.. Они ненавидят нас и смотрят на эмигрантов как на побирушек… До чего унизительны вечные страхи, вечные опасения, вечное бегство от чего-то и кого-то… Нет, еще не поздно: Жюльен пойдет утром к Фуше, расскажет ему, что знает, скажет, что виноват я, помешав задержать Чекьянири… Да, выход такой. Только передать записку Мюрату. Может, мы успеем выехать…
Кажется, им завладела лихорадка – он не понимал, что думает, а что произносит вслух. Жюльен вдруг поднял голову.
- Почему вы думаете так обо мне! Да, я честолюбив, да, я строил планы, и чем больше я прихожу в себя, тем менее чувствую в себе силы от них отказаться совсем... Но я не подлец и не негодяй!.. Я мог бы спастись за ваш счет! Мог бы… Но… кто бы я был… после этого?.. – Жюльен тщетно старался сопротивляться новой волне озноба и следом за ней - жара. - Нужно успокоиться... Я ведь ни в чем не виноват. Я сказал все Мюрату. И он не сможет отрицать, что его предупреждали. Он принял меня за сумасшедшего. Я хотел сообщить Фуше, но его увел Рапп! Я ни в чем не виноват! Только в том, что не смог убедить болвана и не посмел встать между министром и императором, который пожелал его видеть! И вы ни в чем не виноваты! ...Мы ведь придумаем что-нибудь? И ничего не случится? Правда? Скажите мне, прошу вас! Правда?!
Наверное, эти страхи рисует воображение - нужен свет дня, чтобы вернулась способность рассуждать. Скорей бы наступило утро… Пусть бы оно никогда не наступало. . . Да. . . Да, конечно. Правда. . . Всегда хочется надеяться, что ничего не случится. Это как в детстве: закрыть глаза и считать, что ты уже в безопасности. . .

[caffe-junot.livejournal.com]

- Вы правы: преследуют того, кто сам убегает… мы же будем делать вид, что мы - почти победители, а виной всему нерасторопность полиции. Рассказывайте все, как было: Мюрат смеялся над вами, из-за Дюрока вы потеряли драгоценные минуты, министра вызвал Император, - и не говорите, что было дальше. Не говорите, что видели меня или даже подозревали мое присутствие на маскараде. Пусть он не знает о. . . ни о чем. И меньше всего о... После этого я приду к нему - я выполнял одно его поручение, - как ни в чем ни бывало. Захочет допрашивать – пусть допрашивает. Я могу. . . у меня есть чем шантажировать его, в конце концов, если он вздумает арестовать вас или меня.
Черную маску лениво обгладывает пламя. Может, станет немного теплей.
- Я получу паспорт и уеду. А вы? Куда вы хотите ехать, Жюльен? Остаться здесь и дальше испытывать судьбу?.. Чего вы хотите на самом деле?
- Я не знаю, куда мне ехать... Да, я пойду к Фуше. Вы правы. Я скажу ему правду. Только ту, которую ему следует знать. Я клянусь вам, господин Барер, что никогда вас не выдам! Даже под пытками! Верьте мне…
Едва рассвело, от «Золотого льва» в Париж отправился наемный экипаж. Барышня, низко наклоняя голову, куталась в черный плащ. Господин расплатился с хозяином и прибавил несколько монет в расчете на его скромность.
Странное дело, пришло на ум хозяину: он оставлял немного дров, а камин горел долго, и зола все еще не остыла.

[caffe-junot.livejournal.com]

А Е.И.В. между тем обнаруживает под маской Весны не девицу А., интересующую его компаньонку м-ль Фуше, а миленькую актриску. Поскольку...

За несколько дней до вечера в Сен-Клу по дороге, ведущей на Мец, пара отличных рысаков везла легкую небольшую карету и всего лишь двоих пассажиров – молоденькую даму и господина, значительно превосходящего ее по возрасту, но все еще привлекательного, с живым взглядом и изысканными манерами. Согласно документам, месье и мадам Лессаж направлялись в одно из прирейнских княжеств и далее в Австрию.
- Это ваше свадебное путешествие, месье? – вежливо полюбопытствовал начальник почты Шалона, заполняя бумаги.
- Моя супруга покинула пансион месяц назад. Она еще ни разу не путешествовала, - отвечал месье Лессаж. Чиновник понимающе осклабился и пожелал им счастливого пути.
Когда карета выехала из Шалона, господин, выглянув в окошко, обратился к своей спутнице:
- Без малого двадцать лет назад по этой дороге ехал Людовик Шестнадцатый с семьей…
…В лесу лошади вдруг остановились. На удивленный вопросительный взгляд Амели господин отвечал:
- Мы не будем повторять ошибки Людовика. Вы отлично ездите верхом, мне сказали. Под сиденьем вы найдете пакет, в нем мужской костюм. Переоденьтесь, пожалуйста. Надеюсь, вам будет удобно, а ваша красота, мадемуазель, не потускнеет ни в каком обрамлении.
Амели, пропустив мимо ушей комплимент, быстро переоделась и убрала волосы под шляпу. Они пересели на лошадей, которых держал поодаль неизвестный ей человек, а кучер тотчас стегнул рысаков, и карета покатила дальше на восток.
Теперь утреннее солнце было за спиной у путников. Верхом они домчались до Суассона, где их ждал другой экипаж. Они останавливались лишь для смены лошадей, и к вечеру следующего дня уже достигли равнинной местности. Вдоль дороги тянулись сжатые поля и сочные луга, сперва показавшиеся Амели уныло-однообразными.
Она смотрела в окно, все время смотрела в окно. Несколько раз ей хотелось заговорить, но в нерешительности останавливалась, хотя ее спутник был чрезвычайно любезен и внимателен и к нему нельзя было не почувствовать расположения. Но и он словно был занят собственными невеселыми мыслями. Кажется, она уже видела его, но где - никак не могла вспомнить <…>
- Мне дурно, - тихо сказала она. - Мы не могли бы остановиться отдохнуть?
Спутник ее, встревоженный, предложил ей питье, укутал ее ноги пледом и велел кучеру свернуть с дороги к ближайшему постоялому двору.
<...> Амели достала из своего саквояжа ножницы, которыми кроила ткань. Если не монастырь, то…
- Мадемуазель, - окликнули из-за двери, – как вы чувствуете себя?.. Вы позволите мне войти? - не дождавшись разрешения и приписав его иным причинам, спутник Амели вошел и, увидав ножницы в ее руке, изумленный ее отчаянным видом, невольно схватил ее за локоть. – Что вы делаете?! Что случилось?..
Мягким движением он отнял ее оружие и усадил девушку на диван.
Амели взглянула на ножницы, взглянула на свои локоны - длинные, рыжие, разметанные по плечам, - и, растеряв всю свою выдержку и гордость, упала к нему на грудь и отчаянно, в голос разрыдалась.
При виде этой душевной муки Барер растерялся.
- О, господи… Амели, детка, успокойтесь, - он вложил ей в ладонь свой платок, потом приподнял ее лицо за подбородок. - Разве… Разве вы отправляетесь туда против своей воли?..
- Нет… - Амели устыдилась своего порыва и торопливо вытирала слезы. - Но это ведь совершенно не важно… Если господин Фуше сказал, значит… - она вздохнула и отвернулась, пряча взгляд.
- Подождите. Он вынуждает вас уехать из Парижа? Он объяснил мне, что желал бы вас оградить от внимания императора, и вы не хотите принимать это внимание. Это так? Или же… Ответьте мне правду. Может быть, я сумею вам помочь.
<…>
- Для того чтобы быть фавориткой императора... Для этого как раз не нужно любви. Для этого нужны самолюбие, тщеславие, ограниченность и чувственность. Вы продержитесь несколько месяцев, потом вас сошлют вместе с мужем в какой-нибудь Линц или Иллирию, с глаз долой… Фуше прав, – сказал Барер в задумчивости. – Это лучший выход. Отчего же вы плачете?

[caffe-junot.livejournal.com]

Амели долго молчала.
- Мне неловко и стыдно, - наконец тихо проговорила она. - Но я… я так растеряна. Я боюсь заключения в монастыре.
Барер не мог не улыбнуться ее детским страхам.
- Монастырь? – переспросил он. – Это замок, мадемуазель. Там есть и монастырь, но он давно закрыт. В этом замке жила в почетном плену Жанна Орлеанская… Но вы – вы не пленница, и вам не грозит суд инквизиции… Что вас пугает? Встречи с привидениями?.. – он посмотрел на Амели и продолжал уже серьезно. – Это убежище, в которое я бы сам отправился с удовольствием, если бы… - он не договорил.
- Там из меня будут делать такую же, как мадам Рекамье или мадам де Сталь, - сказала Амели. - А я не хочу этого.
Барер не ожидал от Амели столь безапелляционных суждений об обществе, в то же время отчасти признавал их справедливость.
- А как же Вольтер, Бомарше и Гельвеций? Они были частью своего времени, частью общества, они искали его одобрения и расположения, для этого общества создавали они свои произведения… И в этом обществе всегда находились люди, которые по-настоящему их ценили. Вы судите слишком предвзято и односторонне… - он заметил, что спор немного подбодрил девушку, и продолжал: - Вам бы следовало уединиться где-нибудь в тихой провинции, как Монтень. Но… вы не знаете, что такое одиночество. Полное одиночество.
- Знаю, - возразила Амели. - Я знаю, каково быть одинокой среди людей.
Он не сразу нашел что ответить.
- Будем считать, что одиночество – удел каждого, кто живет своим умом, независимо от окружения. Будем считать это знаком некой избранности, - Барер усмехнулся иронично, - раз уж ничего другого не остается… - его глаза встретились с глазами Амели. - Мадемуазель… Что вы собирались сделать с этими ножницами?
Она вздрогнула.
- Я… - она не знала, стоит ли признаваться ему, "человеку господина Фуше", что хотела сбежать… поступить против воли господина Фуше. Но его участие… Он говорил, казалось, так искренне. И смотрел на нее совсем по-другому. - Я хотела остричь косы… - прошептала она, - и… и пойти в армию…
То, чего он больше всего опасался, ей в голову, к счастью, не приходило. У него отлегло от сердца.
- Были тому примеры, - начал он, как будто всерьез размышляя над словами Амели. – Но то была армия народная. Армия, которая защищала и освобождала страну. Армия, состоящая из людей, обращавшихся с карабином как с лопатой, но полных самого чистого энтузиазма. Нынешняя армия – армия захватчиков и мародеров. Вы питаете отвращение к свету и политике – а к убийству, мадемуазель? К убийству целого народа? И какого народа! Испании…
Неожиданно для самого себя он увлекся, но, спохватившись, закусил губу. Потом закончил, уже спокойней:
- Как бы ни было, служба в регулярной армии – дело нелегкое. Едва ли вы сможете вынести все тяготы военной муштры и боевых походов.
Барер задумался, потом поднялся с места.
- Уже поздно. Спокойной ночи, мадемуазель. Прошу вас, дайте себе отдых и не… - он взял ее за плечи, - не делайте глупостей. Обещаете?
Амели медлила.
- Обещаете? - Барер смотрел ей в глаза. Девушка смешалась, отвела взгляд и обреченно кивнула. По щекам у нее снова потекли слезы.
- А я обещаю вам… обещаю обсудить с вами любой ваш план, все его «за» и «против». И если вы решите… Мы продолжим разговор завтра. Хорошо? - он улыбнулся, но, видимо, не вполне был уверен в том, что удалось ее успокоить, принес ей анисовых капель и дождался, пока Амели задремала.

[caffe-junot.livejournal.com]

Мадам М. [хозяйка таинственного замка] и Барер сидели в креслах – в дверную щелку Амели рассмотрела лишь силуэты в отсветах камина - и негромко разговаривали. Кажется, речь шла о каких-то парижских делах и лицах, ей незнакомых, хотя она разобрала имя господина Талейрана, затем М. перешла к письму Фуше.
- Он действительно хочет скрыть эту девочку от домогательств?
- Да… думаю, да, однако вы понимаете, что невозможно знать наверняка, чего желает Фуше.
- А она сама что думает об этом? Быть может, рассчитывает на блестящую будущность и подчинилась с неохотой? Мне показалось, ее не очень-то радует приезд сюда.
- Она говорит противоположное. Но… - Барер, кажется, улыбнулся, - она воображает, что здесь монастырь, или пансион, или что-то подобное.
- Вот как? – М. это развеселило. – Вы можете рассказать мне о ней что-нибудь?
- Не более того, что содержится в письме Фуше, маркиза.
Последовала небольшая пауза, во время которой хозяйка, очевидно, пристально смотрела на гостя.
- Господин Барер, письмо Фуше я прочла. Я хорошо знала семью д’Эндров и Элизабет-Мари – она предлагала мне уехать в Лондон, когда начался террор. Но, кажется мне, вы знаете нечто иное… Что вы скажете о ее характере? Это может помочь мне в исполнении просьбы Фуше.
Барер помедлил с ответом.
- Девушка умна и наивна - и очень своенравна. Она с нежного возраста предоставлена самой себе, как я понимаю, и потому у нее смешались весьма забавные и весьма серьезные понятия… Сделать какие-то более глубокие выводы за четыре дня знакомства в дорожной карете – я не так самоуверен.
- Но это уже кое-что, - отозвалась маркиза.
- Остальное вы сумеете, если пожелаете, узнать от нее.
Маркиза, чувствуя недосказанность, наклонилась немного вперед. Барер повиновался этому безмолвному требованию.
- Я бы добавил, что ей не на кого рассчитывать, кроме Фуше… а, может быть, вас.
- Вы говорите так, будто моя помощь может расходиться с его покровительством.
Их многозначительные интонации и намеки знающему слушателю могли бы сказать очень много.
- Не исключаю… У него свои цели, но разве вы обязаны всегда им следовать?.. Если она почему-либо захочет оставить замок… Я отдал ей паспорт и кое-какую сумму.
- Посмотрим, - заключила М. – По крайней мере, я не намерена играть роль тюремщицы и орудия вашего министра полиции, и скорей прислушаюсь к вашему мнению… ваше участие к этой девушке мне нравится больше, чем расчеты Фуше.
Барер обезоружено рассмеялся.
- Ваша проницательность, мадам, ужасна – отныне я буду думать, не написаны ли знаменитые страницы на самом деле ВАШЕЙ рукой…
- В таком случае, вы будете единственным, кто так думает.
Разговор вновь перешел на темы, для Амели мало понятные и неинтересные. Вскоре она удалилась к себе.

Барер уехал, отклонив приглашение мадам М. остаться до завтрака – напряжение этих нескольких дней заслонило немного его горести и тревоги, но лишь на время; почитая свою миссию выполненной, он торопился в Париж. Прощаясь с Амели, он повторил ей прежние напутствия и просил не видеть в окружающих врагов, особенно в хозяйке замка, оставил ей письмо для Сешара – на случай, если она отважится ехать в Гавр. Карета укатила вдаль по дороге. Амели осталась одна.
Нет, не одна – в проснувшемся замке было несколько обитателей.

[caffe-junot.livejournal.com]

Теперь ББ поставил себе целью уехать из Парижа как можно дальше на как можно дольше.

Лет десять тому (может, чуть меньше, а, может, чуть больше) элегантная и уютная улица Черутти была настоящим созвездием. Достаточно упомянуть банкира Телюссона, будущего короля Голландии Луи Бонапарта, господина Фуше, тогда уже министра полиции, и герцога Савари, еще не получившего этот портфель. Здесь же жил Мюрат, хотя недолго – после его переезда особняк № 30 занял посол России. Небольшие апартаменты занимал и Барер. Добродушие одного и вежливость другого поддерживали их знакомство, затем оно по понятным причинам оборвалось.
Конечно, Барер понимал разницу между «тогда» и «теперь». И только к человеку столь эксцентричному, как маршал, он рискнул бы явиться так бесцеремонно, отчаянно уцепившись за вскользь брошенное при случайной встрече в театре приглашение к обеду.
В резерве у Барера были: во-первых, искреннее восхищение Неаполем, которое ничего не стоило расцветить академической риторикой [щажу терпение зрителей – это можно легко представить, страниц на семь-восемь]; во-вторых, антикварный кувшин в подарок ее величеству королеве Неаполя; в-третьих, прихваченный с собой перевод Джанни - Барер не думал, что маршал любит поэзию, но показывать королю «Историю неаполитанской революции» было бы еще большей глупостью, - с прозрачным намеком на то, что его литературные способности могут оказаться полезны. Историю с заговором, в том виде, в каком она не бросит подозрений ни на Александрину, ни на Сореля, ни на него самого, ни даже на Фуше, он приберегал на крайний случай.
Первых двух вещей – на фоне хорошего обеда и … бокалов … - оказалось достаточно, чтобы король Неаполя …
… [Сколько и чего – указал хозяин дома, после чего произнес заветные слова: а поедем хоть сейчас…]
Барер принял вид наивно-любопытный, что у него выходило всегда очень естественно:
- А что нужно сделать, чтобы получить разрешение на въезд в ваше королевство? Прежде всего, ваше августейшее согласие, конечно, и - что-то со стороны французских властей? Это, видимо, длительная процедура?
<...>
Хотя бы в этой части затеянного предприятия ему повезло. Повезло неожиданно, фантастически, так что в это трудно поверить! Теперь предстоял визит на улицу Анжу. Барер, по опыту, заранее предвидел иезуитство Фуше. Он написал два письма, одно в Тарб, другое на парижский адрес, все время поглядывая на часы. По дороге к министру он отдал письма Марии [итальянская служанка Александры] с просьбой отправить через три дня, если он сам их не заберет, – предусмотрительность мелодраматическая, но довольно мрачная.
Его отчет Фуше о «миссии» на запад был лаконичным. Непривычно и чуть ли не вызывающе лаконичным: Барер решил, вместо того чтоб говорить самому, провоцировать и провоцировать вопросы. Фуше пришлось вытягивать по слову – впрочем, и при такой тактике министр полиции не проиграл, обладая выдержкой и терпением куда как бОльшими. Барер вернул паспорт, с которым ездил, и собрался откланяться.
- А второй? – остановил его Фуше.
- Второй?.. Ах, да… Рене Мартель. Я оставил его М.
- Не припомню, чтоб я вас об этом просил, - сказал Фуше.
- Действительно, вы мне этого не говорили. Но я подумал о том, что… даже замок нельзя считать абсолютно безопасным убежищем, и, в случае необходимости, с этим паспортом девушку можно будет переправить в другое место.
И Барер посмотрел на Фуше, как ученик, гордый своей догадливостью и ожидающий похвалы директора. «Давай же, сделай мне выговор, скажи, что я разбрасываю фальшивые документы по департаментам, что мне нельзя доверить даже простых дел!..» - думал он в тот миг. О, если бы Фуше хоть раз рассердился. Рассердился сейчас из-за паспорта – и отвлекся от маскарада!..
- Исключительно дальновидное решение, - Фуше то ли впрямь согласился с ним, то ли издевался.

[caffe-junot.livejournal.com]

Люди часто выдают свои тайны, как куропатка – гнездо, начиная суетиться и привлекая к себе внимание, а сидели бы себе тихо… Впрочем, Барера можно было понять: что известно и что неизвестно Фуше? Где Сорель? Чем закончился их разговор?.. Судя по настроению Мюрата, вчерашний эпизод, как маленький курьез, напрочь выветрился из его памяти – Барер на это надеялся – а переполоха в министерстве и на улицах он не заметил. Значит, министр полиции не ударил в колокола.
- Ваше одобрение, Фуше, заслужить очень трудно, - улыбнулся Барер, - у меня есть основание считать этот день особенным… Вы позволите мне удалиться?
- Разумеется. Если вам больше нечего мне сообщить…
Фраза, тем более в предполагаемом конце разговора, не сулившая добра.
- Вернувшись в Париж, я не был еще нигде и ни с кем не встречался, не считая Мюрата, и даже не знаю последних новостей... Господин министр, - с юмором обратился Барер, - вы предоставите мне отпуск? Мне хочется уехать из Парижа на некоторое время.
- Да, вид у вас очень усталый.
- Это ваше последнее поручение, признаться, меня немного утомило.
- Последнее мое поручение? В таком случае, я тем более не посмею препятствовать вашему отъезду, - вежливо заверил Фуше. – Позвольте узнать, как надолго?
- Затрудняюсь сейчас сказать… Быть может, месяц. Или больше. Я могу вам понадобится?
- Да, можете. Я готовлю доклад на имя императора.
Барер пожал плечами.
- Чем я… У вас есть все мои отчеты…
- … о заговоре Чекьянири и покушении на короля Неаполя.
Замешкавшись на доли секунды, Барер сообразил, что ему надлежит хотя бы удивиться.
- Как?! Этот заговор… против короля Неаполя? Против самого безобидного из ставленников Наполеона? Я этому не верю, и вы не верите, Фуше. Если бы они выбрали жертвой его, не требовалось бы таких приготовлений – они могли сделать это десятки раз. У него нет ни охраны, ни… Здесь что-то не так!
- Здесь что-то не так, - подтвердил Фуше тоном, от которого у Барера похолодели руки. – В этом и предстоит разобраться.
- И я могу в этом помочь?
- Можете.
Барер помолчал.
- Тогда расскажите мне, что произошло, пока я отсутствовал.
Фуше выполнил его просьбу, в нескольких словах изложив уже известные факты. Барер слушал, не забывая изображать возрастающее недоумение.
- Мне кажется… если только это не ошибка, что-то заставило Чекьянири в последний момент изменить замысел… Быть может, он понял, что у Сореля не хватит смелости нанести удар императору…
- Возможно. Но у меня другое предположение. Этим он хотел отвлечь внимание – и, конечно, избавить свою родину от «тирана». Как это? «Очистить лес от волков». В то же самое время император должен был быть убит другим способом. Более изощренным.
Бареру уже не понадобилось ничего играть.
- Почему… вы так думаете?
- У меня есть доказательство.
- Я… не понимаю… Вы говорите со мной загадками. Если вы думаете, что мне известно больше… Фуше, перестаньте меня изводить намеками!
Это у него вырвалось.
- У меня есть доказательство того, что К**** подготовила убийство с помощью яда.
- Какое доказательство… - одними губами прошептал Барер.
- Говорю же вам… Это не шутка. Она долго жила во Флоренции – впрочем, это вы и без меня знаете.
- Не может этого быть.
- Почему – «не может»? Это вполне в ее характере.
Не думая о присутствии Фуше, Барер заслонил лицо рукой и закрыл глаза.

[caffe-junot.livejournal.com]

- Барер… - дошел до его сознания голос, - Барер, послушайте… к сожалению, это правда. Я не могу не давать ход делу. Я и так слишком долго пытался удерживать равновесие и скрывал от него. Больше не могу рисковать. Достаточно будет Мюрату сказать одно слово – император ведь не так наивен, чтобы поверить в анекдот с поселянкой.
Барер поднял голову.
- Что вы собираетесь делать?
- Составить отчет и предъявить доказательства.
- И тогда…
- Тогда, скорей всего, император потребует выдачи и К****, и Чекьянири. Мюрат не посмеет ослушаться.
- Она… в Неаполе?
- Не знаю. Констанца Вебер покинула Францию три недели назад. Вы хотите ее предупредить?
- Если бы я знал, где она… А Сорель?
- Он выполнял мои распоряжения – по крайней мере, я могу на этом настаивать, если он не скажет чего-нибудь лишнего в показаниях. У него хорошие шансы выйти сухим из воды… Если только заговорщики не расправятся с ним раньше…
Барер содрогнулся.
- А… как вы поступите со мной?
- Вот это интересный вопрос. Вы не знали о деталях покушения, но вы действовали очень противоречиво и вразрез с законом. Вам придется выступать свидетелем.
- Нет… нет… - Барер снова опустил веки.
Опять молчание.
- Фуше… от кого вы узнали про яд? Кто еще об этом знает?
- Амели.
Барер резко выпрямился.
- Что это за яд?
Фуше отпер потайной ящик стола и достал баночку.
- Осторожней, - предупредил он. – Я отдавал немного этой смеси для анализа Орфиле. Он подтвердил.
Некоторое время Барер смотрел на нежно-розовую, словно манящую помаду с приятным запахом. Ароматом вишни.
- Фуше, кроме этого, у вас нет больше доказательств?
- Останется свидетель и косвенные улики. Но это мелочи.
- Что вы хотите за эту баночку?..
Он повернул голову в недоумении: Фуше отозвался тихим смешком.
- Что вы мне можете предложить? Ровным счетом ничего. Зачем она вам?
Вместо ответа Барер шагнул к камину и вытряхнул содержимое баночки в огонь. По комнате тотчас распространился резкий тошнотворный запах. Барер прикрыл нос платком и кочергой ворошил шипящие угли. Министр полиции и пальцем не шевельнул, чтобы ему помешать. Он открыл окно. Барер, закашлявшись, со слезящимися глазами, подошел к нему.
- Куда вы уезжаете? – заговорил после долгого молчания Фуше. – В Неаполь?
- Вы выпустите меня из страны?.. И Сореля?
- Неужели вы собираетесь везти его туда?
- Нет… не знаю… Я спрашиваю на всякий случай. Когда вы подадите рапорт?
- Сколько времени вам потребуется?
- Недели две.
- Значит, через десять дней начнется следствие. Это и так очень долго.
- Хорошо. Десять дней.
Бой часов напомнил Бареру о назначенной встрече – на которую он опоздал.
- Прощайте, Фуше. Я…
Министр полиции посмотрел устало. Не то с иронией, не то с состраданием.
- Прощайте, Бертран. Не насовсем, разумеется.

[caffe-junot.livejournal.com]

Ну и... из чувства не то противоречия, не то справедливости ))
- Катрин!
Та обернулась, отыскивая глазами, кто назвал ее имя.
В английской коляске, запряженной серой в яблоках лошадью, восседала элегантная дама.
- Я имею счастье говорить с Катрин-Элизабет де Монд?
- Да, - Катрин чуть запнулась. – Простите, с кем имею удовольствие?..
- Ах, как я рада! – воскликнула незнакомка, точно не расслышала вопроса или ответ на него подразумевался сам собой. - Наконец-то! Наконец я нашла вас! – она открыла дверцу коляски. - Позвольте же вас подвезти. Без всяких церемоний! Я долго жила в Америке и в Париже - там женщины правят только сами!
Предзакатное солнце золотило плиты возле церкви Сен-Мартен. До Боковой улицы было вовсе недалеко, но незнакомка ничего не желала слушать. Ее энергичная, повелительная и в то же время подкупающая манера действовала на Катрин как-то странно: отталкивала и словно гипнотизировала. Девочка лет семи, державшаяся за ее руку, молча исподлобья смотрела на чужую даму. Катрин легонько подтолкнула ее вперед:
- Садись, дорогая…
Констанца Вебер подобрала поводья и стегнула серую в яблоках лошадь.
- Вы меня не знаете, а между тем мы родственницы, милая Катрин, - заговорила она. Сестра покойного г-на Монда, прадеда Катрин, была замужем за г-ном Ларрье, и у ее мужа был брат, которому сама мадам Вебер доводится правнучатой троюродной племянницей… Она так рада видеть свою кузину! Она так рада после долгих лет странствований очутиться на родине!..
Катрин была уверена, что среди ее родственников никогда не было ни Ларрье, ни Веберов, и все же – все же она слушала с вниманием, и улыбалась вежливо и, когда коляска подкатила к дому, пригласила продолжить разговор.
- О! Я не смела даже просить, - улыбнулась мадам Вебер, - С большим удовольствием.
В небольшую гостиную солнце проникало сквозь прикрытые ставни. Здесь было прохладней. Словно была другая погода. Или другое время года. Или просто другое время…
- Как у вас мило! – заметила мадам Вебер, оглядывая скромную обстановку и усаживаясь в кресло. Она сняла одну перчатку и бросила ее в рассеянности на столик. Все у нее выходило на редкость непринужденно, и даже банальные фразы звучали в ее устах не так банально. – Однажды я поселюсь в таком же вот прелестном уголке, буду проводить день за днем в тишине и размышлениях, каждый вечер ходить в церковь и потом пить чай в гостиной с открытыми окнами, которые сплошь завешены плющом!
- Вы приехали только сегодня? – спросила Катрин.
- Да, да, только что, и сразу же стала разыскивать вас!
Катрин смотрела с тем же вниманием.
- Я скажу, чтобы подали чай… - возвратившись, она села напротив. Девочка все это время сидела в сторонке и трудилась над пяльцами, часто взглядывая на гостью. – Что заставило вас покинуть Америку, мадам Вебер? Наверное, это интересная страна…
Констанцу вовсе не нужно было тянуть за язык. Она отвечала прежде, чем ее спрашивали, и рассказывала больше, чем предполагал вопрос. При этом она разглядывала собеседницу почти бесцеремонно, и в ее глазах мелькал напряженный интерес, с трудом скрываемое чувство превосходства и какая-то, словно невольная, досада. А может быть, тревога.
- А вы моложе, чем я думала, - невпопад перебила она сама себя.
- Мне тридцать четыре года, мадам.
- О-о? Не может быть! Вы смотритесь совсем, совсем юной…

[caffe-junot.livejournal.com]

Катрин была тонкая, среднего роста; черная одежда, привычная в Гаскони, делала ее еще тоньше, а лицо и руки казались еще бледней. У нее были темные волосы, тонкий прямой нос и серые с синевой глаза. Трудно было сказать, красива она или нет. Чем-то она напоминала цветок, который, так и не распустившись, начал увядать.
Катрин тоже смотрела на гостью – временами переставая следить за ее словами, смотрела в ее глаза, как смотрят в глубокий колодец, пытаясь увидеть дно.
Принесли чай.
- Прошу вас, мадам, - Катрин подошла к девочке, взяла у нее вышивание. – Идем к столу, Лиз… - она усадила девочку подле себя. – Элизабетт – дочь моего брата, мадам.
- Чудесная куколка! – отозвалась Констанца. Она сама налила чаю хозяйке, девочке и себе и окинула взглядом столик, будто что-то искала. – Моя дорогая, у вас, конечно, найдется капля молока? Ничего не могу поделать со своими американскими привычками!..
Катрин вышла в кухню.
Когда она вернулась, мадам Вебер сидела на том же месте, слегка опершись рукой на стол, должно быть, утомленная жарой, поездкой и волнениями долгожданной встречи. Лиз на своем высоком стульчике тоже сидела, не шелохнувшись, устремив на тетку не по-детски пристальный взгляд.
- Может быть, вы попробуете? – спросила Констанца, взявшись за молочник. – Это придает оригинальный вкус и дает необыкновенное чувство сытости… Ну?
- Благодарю, я хотела бы попробовать.
Тонкая струйка молока замутила янтарный чай, несколько кружочков масла заблестели на поверхности.
- Оригинальный вкус! - повторила Констанца, отпивая глоток. Катрин взяла свою чашку.
Лиз вдруг подалась к ней и схватила за рукав. От этого движения содержимое чашки выплеснулось на блюдечко. Катрин взглянула на нее, в первый миг с недоумением, потом перевела глаза на гостью. Лиз тоже на нее посмотрела, буквально впившись черными большими глазами в лицо незнакомки. Все трое молчали. Катрин осторожно разжала пальчики Элизабетт.
- Пойди, поиграй немного, - тихо сказала она. Та медлила. – Прошу тебя, поиграй сама в другой комнате, - с мягкой настойчивостью повторила Катрин. Оглядываясь то и дело на них, девочка повиновалась и притворила за собой дверь. Тогда Катрин вновь посмотрела на гостью – прямо и внимательно.
- Я слушаю вас.
Выражение лица мадам Вебер во время этой сцены резко изменилось. Глаза потемнели. Что-то жесткое и властное проступило во всем ее облике, что-то резкое и холодное. Она бросила Катрин через стол бумагу и произнесла тоном приказа:
- Подпишите.
- Что это?
- Не важно. Подпишите!
В голосе чувствовалась нешуточная угроза.
Катрин взяла лист, но взглянула на него лишь мельком, снова устремив глаза на Констанцу, как будто в ее глазах могла прочитать больше, чем на бумаге. Испуганной она не выглядела, хотя темное кружево у горла немного дрожало.
- Вы… вы не боитесь погубить свою душу?
Констанца усмехнулась.
- Позаботьтесь лучше о своей. Я не уйду без подписи.
Катрин, будто не слыша, смотрела на нее еще несколько минут. Потом взяла бумагу и стала читать. Пробежав весь лист до конца, она вернулась к началу и читала пункт за пунктом, строку за строкой, добравшись до последней, вновь вернулась… Она немного наклонилась, и Констанца, с беспокойством прислушивавшаяся к звукам в соседних комнатах, могла следить только за движениями ее ресниц и побелевших губ.
Катрин подняла голову.
- Почему ВЫ требуете этого?
- Вас это совершенно не касается.
- Не касается? Но…
Констанца начинала терять терпение.
- Подпишите. Освободи сама себя, наконец. Это же невозможно – жить так, как ты!
Она не продолжала, потому что дочь де Мондов посмотрела ей в глаза. Обе умолкли.
- Подпиши, - заговорила Констанца немного другим тоном. – Так будет лучше для всех.
- Для всех… - повторила Катрин. – Для всех?.. Для…
Ее взгляд – взгляд вглубь, насквозь, в прошлое, в каждую мысль, в каждый изгиб души… Он заставил Констанцу сжать губы.
- Подпиши… - это напоминало просьбу.
Некоторое время Катрин, словно позабыв о присутствии незнакомки, в задумчивости смотрела перед собой. Констанца наблюдала за ней в тревоге, едва ли не со страхом.

[caffe-junot.livejournal.com]

Вместе с Мюратом в Италию следует его новый адъютант - Арман Фуше, ученик Военной школы. Путь их пролегает через Экс-Ле-Бен, где расположено одно из имений герцога Отрантского и где в данный момент находится Адель Фуше с тетушкой: министр полиции спровадил из Парижа не только компаньонку Амели, но и дочь, на случай слишком гневной реакции Бонапарта...
Реплики от первого лица принадлежат Мюрату.

Под колесами экипажа похрустывали подмерзшие за ночь лужицы. Весело щелкал бич кучера.
- Вам, конечно, жаль оставлять Париж, - сказал Барер, глядя на Мюрата, вальяжно, по-королевски откинувшегося на мягкие подушки, - но я покидаю его почти равнодушно, зато испытываю некоторое нетерпение, стараясь заглянуть вперед…
...Угадывая, должно быть, что чувствует Жюльен и о чем его мысли, Барер старался не встречаться с ним взглядом. Стремление быть приятным Мюрату и светская привычка помогали ему поддерживать разговор, шутить, улыбаться, но он рад был, когда маршал предложил адъютанту и Сорелю проехаться верхом, хотя бы недолго побыть в одиночестве.
...Арман по сигналу Его величества извлек из-под скамейки корзинку - немаленькую корзинку, в которой были закуски, подобающие случаю. Барер согласился разделить трапезу только из вежливости, Жюльен, измученный верховой ездой, был рад перекусить, а юный адъютант, проголодавшийся после прогулки верхом, нашел, что это как нельзя более кстати.
- Еще у нас в Италии случай был, - заговорил я, когда мы поделили две курицы на четверых. - А еще в Польше, - когда мы закончили жевать, снова начал я. - Там такие польки… - я хотел было дальше тоже много чего порассказать, но вспомнил, что у меня полна карета молокососов. - Я вам, любезный Барер, потом расскажу…
Тот усмехнулся едва заметно, но отозвался немного в другом тоне:
- Наверное, не зря существует поговорка: нет на свете царицы краше польской девицы. Впрочем, была некая царица, отличавшаяся и редкостной красотой, и умом. И это была польская царица…
Арман уже открыл рот, чтобы произнести имя: «Вале…» Барер покачал головой.
- Нет, я говорю о настоящей королеве – королеве Ядвиге. Она вступила на престол тринадцатилетней девицей и за девять лет создала новое государство, Речь Посполиту, заставив считаться с ним Европу, и – основала университет, пожертвовав для этого все свои драгоценности, добившись благословения клириков и одобрения сейма.
- Университет? – переспросил Арман. – И правда, необычно… Обитель – это понятно, но университет…
- В Кракове. Он называется Янгеллонский.

Узнав от маршала, что их путь пролегает через Шамбери, Арман из Дижона отправил курьера, но депеша опередила его самого лишь на пару часов. Адель сразу же кинулась навстречу, и ее коляска встретилась Арману ровнехонько на полпути между Шамбери и Эксом.
Арман соскочил с лошади и прижал сестру к груди, Адель не удерживала слез, как будто они расстались не меньше чем год назад. Но - им предстояла разлука более серьезная, и короткая встреча была одновременно прощанием…
- Мы завтра же должны ехать дальше, - сказал Арман, - и я пригласил короля провести ночь у нас. Это удобней, чем в какой-нибудь гостинице. Не то он сочтет меня и папа невежливыми.
- Да, да! - согласилась Адель. - Мы тотчас все приготовим. Когда он прибудет?
- В семь вечера, - тут Арман немного замялся. - С нами едет еще господин Барер со своим секретарем...

[caffe-junot.livejournal.com]

В доме герцога Отрантского этот господин никогда не был ГОСТЕМ. Ведь невозможно было бы представить за обедом у министра полиции Мелашё или кого-либо из служащих и тем более агентов. Адель знала о Барере только то, что когда-то давным-давно он был в революционном правительстве, а сейчас выполняет какие-то поручения ее отца. Воспитанная если не в уважении к Первой республике, то, по крайней мере, в духе терпимости, она к тому же никак не могла связать террор с этим вежливым, внимательным и спокойным человеком; о том, что он на не слишком хорошем счету у императора, она и не догадывалась. Кастовые же предрассудки были абсолютно чужды этой маленькой буржуазке, которую не мог изменить герцогский титул отца. Арман рассуждал таким образом: Экс - не Париж, имя Мюрата затенит других гостей, а папа он объяснит откровенно, что просто не мог ради соблюдения приличий оскорбить своих спутников явным пренебрежением. И отец, конечно же, его поймет.
Словом, оба понимали, что допускают ошибку с точки зрения света, но оба не считали ее серьезной. Гораздо важней им казалось не допустить ошибку моральную, а мораль и христианская вера были на их стороне.
- Ты хорошо сделал, что пригласил всех, - сказала Адель после недолгих колебаний.

[caffe-junot.livejournal.com]

Как чертик из табакерки, на сцене появляется мадам Полина Боргезе, владения которой где-то по соседству с Фуше. Ее очень заинтересовал молодой адъютант Мюрата. Она напрашивается в гости.

Возле дома Полина сама соскочила с лошади и, не дожидаясь приглашения, на ходу развязывая пояс, вошла в гостиную, бросив свой длинный жакет на руки Мюрату. Мадам Боргезе была в обтягивающих рейтузах и ботфортах. Усевшись на диван, положив рядом с собой хлыстик, княгиня надула капризно губки и объявила, что умирает с голоду.
Улучив минуту, Арман бросился к сестре.
- Адель… прости, но… я не мог бы поступить иначе…
М-ль Фуше заслонила лицо руками.
- Сошлитесь на то, что вам нужно распоряжаться по хозяйству, - быстро шепнул оказавшийся возле них Барер. - Или скажите, что вашей сестре стало дурно после прогулки в горах. Оставайтесь наверху, в библиотеке, мадемуазель, - обратился он к Адели, - вместе с мадам Коко и… - тут он обернулся в сторону безмолвного Жюльена, - и с господином Сорелем… Не думаю, впрочем, что ваше отсутствие заметят…
Адель, вскинув на него голубые глаза, в которых светилась благодарность, побежала вверх по лестнице - Полина в эту минуту пугала ее гораздо больше, чем необходимость пробыть рядом с Жюльеном какое-то время, - и даже не заметила иронии.
- Вам же, сударь, придется занимать гостей…
Юноша вспыхнул.
- Не подумайте, я… я вовсе не…
Барер посмотрел не то грустно, не то насмешливо.
- Арман, - остановил он молодого человека, - Два слова… - и закончил совсем-совсем тихо. На лице Армана написано было изумление.
- Вы уверены, господин Барер?..
- Во всяком случае, попробуйте.
И вслед за тем оба очутились в гостиной.

- Любезный господин Барер, - говорю. - Не составите мне компанию? Хочу прогуляться по… - А вот черт знает, есть у них тут парк! - В конюшни! - ловко я нашелся, а?
Тем более ловко, что конюшен здесь нет, как и парка. Барер подошел к окну.
- Господин маршал, видите, внизу розарий? Если желаете, я готов вам дать урок ботаники, - и он вышел из гостиной, словно не замечая умоляющего взгляда Армана: в конце концов, учатся лишь на собственном опыте, а то, что адъютанту придется в будущем выбираться и не из таких ситуаций, очевидно.
Итак, идем мы среди клумб, а я и говорю:
- Как вам княгиня?
- Не разочаровывает по сравнению с портретами. И вполне оправдывает свою славу.
Понял ли маршал или нет, но ремарка была сделана весьма прохладно.
- О! Если бы вы знали, любезный господин Барер, что такое была Полина в Италии! В первую нашу компанию! О! Во время перемирия у нас был даже интерес: мы заключали пари, где в следующий раз ее застанем.
- Где? - переспросил Барер, хотя это ему было совершенно безразлично. - Должно быть - с кем?..
- О, нет! Угадать "с кем" было совершенно невозможно! Признаюсь вам, я выиграл бутылку. Я угадал, что она в левой беседке. Самое ужасное было то, что это же угадал и Бонапарт. Она-таки была в беседке. С Леклерком. А наш генерал шутить не любил, и потому приговор был один: замуж!
- Для господина Леклерка это вряд ли было большим несчастьем - скорей уж наоборот.

[caffe-junot.livejournal.com]

- Знаете, я Леклерка никогда особенно не любил, но его вид перед алтарем даже мне внушил сочувствие. Но вообще Леклерк был хороший генерал. Совершенно без чувства юмора, как Даву, но, Бонапарт говорил, толковый. Не мне судить: он - пехота, я - кавалерия. Но то, что он был постоянно рогат, - это точно!
- Говорили о том, что она много работала в госпитале на Сан-Доминго во время эпидемии желтой лихорадки, а еще - была самым верным и преданным лекарем своего мужа, когда он заболел. И сильно горевала о его смерти…
- Полина добрая, - согласился я. - В лучшем смысле этого слова. Мало кто может этим похвастаться… - я поддел кончиком сапога какой-то камень. - Но, пусть это звучит не по-родственному, в Париже одно время была женщина, на мой вкус, превосходившая Полину, не добротой, но... Да, сестрица очаровательна и прекрасна, но все-таки… Сандрина всегда была поинтереснее.
Барер отвернулся в сторону - что-то привлекло его внимание.
- Посмотрите, господин Мюрат: вот настоящий дикий шиповник среди своих аристократических собратьев. Наверное, это мадемуазель Фуше догадалась посадить его здесь… Спелые ягоды - и цветы на одной ветке. Осень и весна одновременно - где еще такое увидишь… - он хотел сорвать цветок, но лепестки осыпались под его пальцами. Барер вернулся к разговору. - Очарование и интерес могут существовать и без красоты, а красота без интереса - вряд ли может удержать надолго.
- К Полине быстро остываешь, - поддакнул я. - А к Сандрине… Например, я до сих пор не могу сказать, что устою, если она меня поманит!
- В те годы в Париже блистали многие женщины... красота которых могла спорить разве что с их легкомыслием. Но я тогда был очень далеко и потому совсем не представляю предмет вашего восхищения, господин маршал, - что вовсе не означает, что я сомневаюсь в его достоинствах.
Это замечание заставило меня ухмыльнуться. Я остановился.
- А знаете что, господин Барер, я думаю заехать к Сандрине в Милане. Если вы хотите, я представлю вас. Мне интересно будет узнать ваше мнение. У вас зоркий глаз, и ваши рассуждения, конечно, не всегда понятны, но занимательны.
- Вот как? - Барер заставил себя улыбнуться. - Вся «занимательность» держится на непонятности - что ж, и это неплохо, если умело пользоваться, пример тому - господин Талейран. - Потом он добавил, будто поймав себя на рассеянности: - В Милане? Ах, да… Как вам будет угодно, дорогой господин маршал. Люди ведь не менее любопытны для наблюдения, чем архитектура и красоты природы. Несправедливо было бы ими пренебрегать.

[caffe-junot.livejournal.com]

Мюрат решает провести своих спутников "по местам боевой славы" великой армии, только хочет избавиться от Сореля и отправить того "с обозом" по более цивильной дороге.
А между тем м-ль Фуше в большом смятении чувств... Да, вот что: Сорель еще в бытность служащим министерства полиции ошибался, считая рыжекудрую Амели - своевольной дочкой Фуше, а кроткую тихоню Адель - компаньонкой, и к последней испытывал вроде как симпатию. Обнаружив свое заблуждение, он почувствовал себя в очередной раз несчастным.

Барер, который считал минувший день впустую, глупо и невозвратно потерянным, согласился... То есть согласился бы... Маршалу было невдомек, что он не может распоряжаться «своим секретарем» - следовало, конечно спросить самого Жюльена... При одной мысли, что придется объясняться с Сорелем, который очевидно избегает даже короткого разговора, у него разболелась голова, но лишний раз задевать это болезненное самолюбие... Чересчур затянувшаяся пауза при ответе на простейший вопрос, должно быть, удивила Мюрата. Барер сказал:
- Господин маршал, вы нашли мудрое решение. Я поручу ему свои записки.
С тем он пожелал Мюрату доброй ночи и вышел.
Он почти дошел до своей двери, когда его остановил тихий голос:
- Господин Барер...
Много часов Адель провела в библиотеке, не разговаривая ни с братом, ни с мадам Коко, переходила от окна к окну. Сердце у ней гулко стучало, руки были холодные, лоб горел. «Ваш титул...» У нее не было титула, но он был у отца и Жозефа. Да, она - дочь герцога. Никогда она об этом не задумывалась, точней - не чувствовала всей его тяжести. До сих пор она ни минуты не думала и о том, что их разделяет непреодолимое расстояние, не думала, возможно ли его преодолеть: ей было довольно того, что она любила, у ее мечты были крылья, возносившие ее над любой пропастью; он никогда не узнает о ее чувствах, никто никогда не узнает, но она будет его незримым ангелом-хранителем, следя за его успехами на службе у отца и втайне радуясь им... Слова Жюльена, почти признание, ее ошеломили, обожгли незнакомой ей до сих пор радостью - и разом сбросили на землю. Что, что теперь она должна делать? Принять холодный и неприступный вид? Но этим она, конечно, ранит его, больно и незаслуженно. А ответить - что может она ответить? Ведь ужасней всего, что Жюльен прав. И... пока еще смутно, но Адель начала понимать, что справиться со своим собственным чувством намного проще, если нет взаимности... если ты о ней не знаешь…
Такого ужасного дня не было в ее короткой жизни. Ей было мучительно-неловко, больно и стыдно - за вторжение Полины в их дом и за то, что она сама этим оскорблена (к счастью для нее, она, конечно, не догадывалась о сцене между княгиней и Арманом), за то, что его величество был почему-то недоволен, за то, что у нее не доставало мужества и воли скрыть свое волнение - или не хватало беспечности отнестись ко всему легко и равнодушно, и за то, что ее мысли были поглощены не этим происшествием, не предстоящим отъездом брата, а отчаянными словами Сореля, и что свидетелем и чуть ли не поверенным ее страданий оказывается совершенно чужой ей мужчина, много ее старше. Но, видно, несчастные люди действительно имеют способность мгновенно узнавать друг друга, так и м-ль Фуше отчего-то тянулась к этому человеку.
Она не сразу заговорила, стараясь проглотить жгучий комок в горле.
- Мадемуазель Адель, - заговорил Барер, посчитав, что правильно понимает ее жест, - Очень вас прошу, не думайте об этом. Забудьте, как... как забывают неприятный сон или досадный случай. Вам нечего опасаться - никто не узнает о... Никто не узнает ни о чем, Париж далеко, а вы - вас не посмеет ни в чем упрекнуть даже самый строгий, придирчивый... или самый глупый судья.
- Я... Нет, нет, я вовсе не о том... - встрепенулась Адель, хотя покраснела и снова умолкла на минуту. - Я... хотела спросить у вас... И просить ответить... правду. Папа отослал нас из Парижа, потому что опасался неудовольствия императора... Это так?

[caffe-junot.livejournal.com]

- Возможно.
- И... когда вы уезжали, он... то есть папа... Что ему может угрожать? И Жозефу?
- Угрожать?.. - Барер задумался. – Нет... нет, - повторил он под взглядом больших голубых глаз. За свойственными ее возрасту наивностью и робостью в м-ль Фуше он чувствовал глубокий ум и почти мистическую проницательность. Лгать казалось ему бесполезным, но хотелось ее успокоить. - Я говорю вам правду: у императора нет пока серьезного повода.
- Но... может появиться?
- Вы, конечно, понимаете, что - да. Ваш отец слишком... независимый человек, чтобы император ему доверял всецело, и занимает слишком важный пост, чтобы оставаться незамеченным и недосягаемым для неудовольствия.
- А Арман? Господин Мюрат почему-то им недоволен... Может быть, из-за меня? Я сделала что-нибудь не так?
- Мадемуазель, если господин Мюрат чем-то и недоволен, вашей вины в том нет.
- Но Арман... Он только начал службу… а впереди ему предстоит…
- Конечно, ему предстоит многое - и гнев командира в том числе, может быть. Но это неизбежно на любой службе. Маршал - искренний, хотя несколько вспыльчивый человек. Он разбирается в людях, а ваш брат заслуживает лишь самого доброго отношения… Я тоже очень надеюсь, что все будет хорошо.
Адель вздохнула. Бареру чудилась какая-то недосказанность, но он предположить не мог, в чем кроется загадка. А Адель ни за что не решилась бы спросить, почему Сорель вдруг стал его секретарем, почему ушел из министерства и почему уехал из Парижа.
- Спасибо, вы… вы очень добры.
- Мадемуазель, это я благодарен вам, - остановил ее Барер.
Девушка смутилась.
- За что же…
- За то, что вы есть, - он поклонился. - Доброй ночи, мадемуазель. Не тревожьтесь напрасно.

[caffe-junot.livejournal.com]

завтра будет завтра ))

[caffe-junot.livejournal.com]

"АЛЬПИЙСКИЙ АНАБАСИС"

С одной стороны там горы до небес, с другой - вызывающие содрогание адские пропасти;
будучи близко к самим небесам, я был уверен, что молитвы мои будут услышаны.
"Боже, - сказал я, - помоги мне возвратиться к своим братьям
и сказать им, чтобы они никогда не являлись в это место мучений.
Джон де Брамбл, монах из Кентерберри

- Надо быть безумцами, чтобы тащить в такое дело собственных лошадей. Мы уморили бы их тут же, - говорил Мюрат.
Барер, у которого собственной лошади не было, пропустил это мимо ушей – его чалая, оправдывая свою кличку «Камилла», казалась вполне смирной, шла ровно, и у Барера даже была возможность глазеть по сторонам. Горы – свои родные горы он не видел уже много лет, но невольно сравнивал: лес, где буки и каштаны мешались с елями, соснами и лиственницами, пронзительно-рыжими в это время года, казался ему строже и сумрачней, а часто встречающиеся озера, совсем маленькие и побольше, с одинаковыми скалистыми, точно отполированными берегами, ярко-синие, навевали почему-то грусть. Сам не замечая, как придержал лошадь, Барер обнаружил, что отстает, и ему пришлось догонять спутников.

Вот впереди им открылся вид на аккуратные белые домики с красными черепичными крышами и ослепили полуденные лучи, отраженные от шпиля церкви. Женева. И – море. То есть, конечно, озеро, но такое огромное, и даже на расстоянии было видно, как волнуется его поверхность.
Остановка давала счастливую возможность осмотреть родной город «великого человека»; едва Барер заикнулся о своем намерении и упомянул имя Жан-Жака…
- Он осел! - честно высказался я. - Осел и зануда!
- Вероятно, ваша антипатия, господин Мюрат, в конечном счете оправдана, - отозвался Барер, - но я испытываю слабость к прошлому, даже к его ошибкам.
- Можно мне пойти с вами? – спросил Арман, должно быть, из вежливости.
- Благодарю. Вряд ли это будет вам интересно… и уж тем более никакой пользы. Ваш командир этого не одобрит.
На самом деле ему хотелось побыть одному. Он разыскал дом, когда-то принадлежавший часовщику Руссо, бродил по улочкам, наблюдая картинки повседневной размеренной жизни городка, зашел под высокие своды церкви, но, видно, мысли его были настолько далеко, что окружающее отпечатывалось в сознании как-то механически. Нельзя было это назвать разочарованием, но ни священного трепета, ни восторга он не испытывал. Все было просто, обыденно и словно не взаправду…
Арман же, который и впрямь мало интересовался Руссо, с бОльшим любопытством пошел, по распоряжению маршала, нанимать нечто, чтобы добраться до Монтрё. ...он сосватал аккуратно и крепко сбитый «Давид» с двумя мачтами и косыми парусами, и в назначенный час мог рапортовать маршалу, что задание выполнено. Они погрузились быстро и тотчас отчалили. Ветер был попутный.
Барер устроился на корме, возле борта, и приготовился страдать. Но то ли волны Ляк Леман были не столь сильные, как в Бискайском заливе, то ли собранные в комок нервы не дали морской болезни его одолеть.
В те времена Монтрей был совсем маленьким поселением: лорд Байрон не успел прославить Шильонский замок своей поэмой, а "Новая Элоиза" успела забыться. Вечнозеленый и благоухающий цветами, этот городок был еще более размеренным и сонным, чем Женева. Час был поздний, но в гостинице им отвели три комнаты. В нижнем этаже был, по обыкновению, общий стол. Немного погревшись у очага, путники разошлись на ночлег.

[caffe-junot.livejournal.com]

Проснувшись, Барер себя чувствовал так, как если б накануне не ехал верхом, а тащил лошадь на плечах всю дорогу. Парижская жизнь его изнежила. И - в его годы пускаться в такие авантюры… Он усмехнулся и кое-как поднялся. Боль физическая иногда оказывается полезна.
ББ и Арман выполняют поручение Мюрата - запасают провизию и фураж.
Все это не заняло бы много времени, но Арман с удивлением обнаружил, что монтрейские кумушки в идеально белых чепцах и коричневых шерстяных платьях держатся так, словно не желают продавать свой товар ни в коем случае, а некоторые – будто опасаются, что его изымут у них силой. Вся его вежливость и улыбки разбивались о сердитое ворчание или до небес заламываемые цены. Привыкший к любезности француженок, Арман почти растерялся.
- Вот бы не подумал, что здесь такой неприветливый народ, - столкнувшись с Барером у дверей очередной лавки, пожаловался он. - Вам удалось купить хотя бы окорок?..
Надобно сказать, длинное название, произнесенное Мюратом, Барер забыл почти сразу - когда садился в седло; от боли он забыл в этот миг и название городка, где он находится, и за чем его отправили, и вообще какой дьявол занес его на эти галеры. Действительно - за чем? Не скажи сию минуту Арман об окороке, Бареру бы в жизни не догадаться, то ли это какое-то мясо, то ли сыр, то ли… черт знает что еще. «Вот такой вот ломоть».
- Виноват ваш мундир, Арман. Местные жители помнят, что… появление нашей армии принесло им мало хорошего.
- Может быть, у вас получится с ними договориться? - почти жалобно сказал адъютант.
Барер преуспел немного больше, чем юный адъютант: может быть, его черный плащ не так раздражал кальвинисток, как щегольский мундир лейтенанта, но чисто французская галантность внушала недоверие. В конце концов, им посчастливилось найти хозяйку-соотечественницу, и они были рады купить все необходимое даже по явно завышенной цене. Все, кроме…
- Шинкельгрубер? - переспросила хозяйка и покачала головой. Арман и Барер переглянулись.
- В общем, нам нужен окорок. Копченый, не очень жирный и не очень постный, чтоб можно было взять с собой в дорогу, - объяснил Арман.
- А-а! - морщинки на лбу хозяйки разгладились.
Тотчас на их выбор были представлены три вида окорока и после дегустаций и консультаций один из них торжественно упаковали и отправили в пункт сбора.
В результате похода по монтрейским магазинчикам в гостиницу были доставлены: плоские мучные лепешки вместо хлеба; сушеные фрукты; орехи, которые весят немного, но, как посчитал Арман, очень сытны и питательны; внушительный круг пармезана; свиной копченый окорок, без имени, но недурной на вкус; наконец, плоский жбан с ромом. А, нет, еще были не так давно вошедшие в употребление шоколадные плитки. Когда маршал увидал это…
…и выслушал о всех мытарствах, то я долго так соображал. Были у меня подозрения, что я тоже плоховато запомнил, как оно там называется, но на вкус, действительно, сойдет.
- Маловато, конечно, вы припасли, господа мои, - объявил я, осмотрев провизию. - Как бы нам не засесть в снегу на голодный желудок. И рому мало. Еще как минимум столько же нужно. И спирту, виноградного хотя бы. Нам же костер разводить. Так что, Арман, марш за спиртом. Хлеба еще купите, вяленого мяса, потому как солонину и сухари вам явно не осилить… - про то, что нам вообще-то еще надо лошадей кормить, я уж говорить не стал.
В общем, конечно, мой мальчик с Бертраном нашим Барером явно мало бывали в походах и понятия не имели, как надо готовиться.

[caffe-junot.livejournal.com]

Подъем от Монтрё до Эгля занял три часа. Несмотря на то, что дорога становилась все Уже и изобиловала резкими поворотами, Арман успевал крутить головой по сторонам, да и Барер озирался с беспечным любопытством.
- Мы увидим Оленью Гору, господин маршал? - спросил адъютант. - Маттерхорн?
- Это далеко, - бросил Мюрат, – А при такой мерзкой погоде… Главное - шею не свернуть и не замерзнуть к чертовой матери.
Называть погоду «мерзкой» пока не было причин. Дул резкий ветер, так, как бывает в горах, постоянно меняя направление, ближайшие скалы были полускрыты серенькой завесой то ли мелкого дождя, то ли сырого снега, - это казалось неприятно, но не страшно.
- Тащиться нам через эти Альпы, как Ганнибалу. Надо было прихватить уксуса!
- А зачем может понадобиться уксус - приводить кого-то в чувство, растирать?.. - предположил Арман.
- Чтобы разрушать скалы, - пояснил Барер. - Но, дорогой господин Мюрат, я не испытываю доверия к источнику Марцеллина. Этот загадочный и неполный текст дошел до нас из позднего средневековья и вызывает сомнения во многих отношениях. Откуда бы было известно слово «взрыв» историку четвертого века, не знавшему пороха?.. Проложить новый путь в горах за две недели? - Представьте, сколько бы потребовалось леса поднимать на такие высоты, чтобы разводить большое пламя и сколько бы потребовалось сотен бочек уксуса?.. И потом, в последующие века следы таких «взрывных работ» непременно были бы обнаружены путниками и исследователями, ведь они бы отличались от разрушений, творимых ветром, лавинами, водой... Скорей всего, это красивая легенда, не более. Войска Ганнибала, вероятно, шли не через Коттиевы Альпы, а вдоль побережья…
- Ох, господин Барер, - прервал я, - опять вы говорите чересчур заумно! Тит Ливий тоже придерживается того мнения, что Ганнибал пользовался уксусом. Он приводит это как одну из существующих версий. Что до следов, которые должны были остаться… Мороз ночью и солнце днем уничтожают следы в месяц, если не меньше. Камнепады, грозы, обвалы, лавины… Да черт знает что еще! Времени-то сколько прошло?! А дрова… Деревья совсем перестают расти довольно высоко.
- Простите, дорогой мой господин Мюрат, однако, если мне не изменяет память, у Тита Ливия сказано aceta, что означает «топор», а не aceto – «винный уксус»… Теоретически возможно то и другое, но на практике…
Увлекшись, Барер не смотрел вперед и, когда лошадь резко остановилась перед валуном, перегораживающим тропинку, не удержался в седле. Арман соскочил с лошади и помог ему встать на ноги, сначала испуганный, но в следующий миг сдержанно фыркнул.
- Вы целы? - заботливо спросил я. - Коль уж я потащил вас в это время года по "историческим местам", то должен доставить в Милан в целости и сохранности.
Барер рассмеялся вместе с ними:
- Как говорит Дон-Жуан Сганарелю, «вот твое рассуждение и разбило себе нос»… С удовольствием перечитаю Мольера, если вернусь в Париж.
Должно быть, эта фраза вырвалась у него помимо воли, выдавая мысли, к Мольеру и падению с лошади никак не относящиеся. Он умолк.

[caffe-junot.livejournal.com]

"Переправа, переправа, берег левый, берег правый"
Дранс д’Антрамон (в Альпах очень много речек под названием Дранс) стремительно мчал свои воды, как бы выразился Шатобриан, на дне глубокого ущелья. Между обрывистыми берегами были переброшены висячие мосты. Издали они казались тонкими нитками, протянутыми от скалы к скале.
Арман внутренне похолодел. Не считая Экса, в горах он никогда не был, и без того начинал уже чувствовать странную дремоту, его одолевающую. Стоило ему представить, что вот-вот им предстоит пройти над пропастью по этим шатким, подвижным сооружениям, колени его подгибались и во рту становилось сухо.
(...)
Арман привалился к камню, но Барер взял его крепко об руку и заставил подняться.
- По этому самому мосту прошла целая армия, с лошадьми и тяжелым вооружением, а пастухи каждый день перегоняют овец и коз… - он посмотрел куда-то вдаль, хотя ничего в густых облаках, похожих на дым, разглядеть было невозможно. - Вон… или так только кажется? Правильная четырехгранная пирамида, возвышается над всей грядой. Маттерхорн.
Что бы оно ни было, Арман старательно таращил глаза, лишь бы не провалиться в полуобморок и не поддаться панике. Барер тем временем принялся ему объяснять, что породы, образующие Альпы, намного тверже, например, пиренейских, состоящих из известняков, и уксус Ганнибала едва ли мог их разрушить.
- Арман, - наконец, сказал он, - вы ведь знаете, что самое трудное позади… - Юноша вопросительно на него уставился, а Барер закончил: - Через монтрейские лавки и шинкельгрубер мы с вами уже прошли - чего же бояться!
Арман улыбнулся и вздохнул немного свободней.
Нельзя сказать, что на сей раз риторические упражнения Барера были совсем бесполезными, но не менее существенное - поручение Мюрата - он упустил из виду.
Проводники сбежали с одним из мулов - груженным провизией... Маршал завязал лошади глаза, Армана с его горной болезнью привязал к седлу и таким образом перевел на другую сторону потока.
- Господин Барер, - я принялся завязывать оставшейся скотинке глазки, - вы как? Мне перевести вас, как Армана, или мы ускорим переход и пойдем друг за другом с лошадьми?
Барер как-то странно посмотрел на тот берег, аккуратно завязал глаза мулу, похлопал его по шее и под уздцы повел к мосту.
Шел он ровно, со стороны - даже спокойно, один только раз приостановился на средине и тут же продолжал путь. Когда они добрались до каменистой площадки, где ожидал Арман с лошадьми, Барер обернулся к маршалу - губы у него немного побелели, может быть, от холода, - и спросил с улыбкой, наивной и чуточку насмешливой одновременно, каким же образом преодолевали Дранс в те времена, когда мосты еще не навели, - ну, скажем, при Августе.

[caffe-junot.livejournal.com]

Остановка в Сен-Пьер была короткой, в основном ради того, чтобы накормить лошадей и мула, вооружиться длинными шестами и расспросить о дороге - идти в горы крестьяне отказывались даже за приличные деньги. Тогда-то Барер и выяснил причину бегства проводников.
- По их поверьям, если «дымится» Монфор, горные духи поджидают жертвы и собираются на большой пир… На самом деле - на гребне Комбе-де-Мор уже были морозы, теперь же с востока пришел теплый фён, и под его действием и под тяжестью свежего снега все боятся схода лавин.
- Ох, господин Барер! Вам надо научиться разговаривать менее академично, - честно признался я, пока Арман не слышит. - Познавательно, конечно, но не всегда понятно. Вы уж не обижайтесь.
Барер пожал плечами, но рассмеялся.
- Ветер теплый, - сказал он, - и сейчас идет мокрый снег. Снежники на склонах подтаивают и могут сорваться…
- Все прекрасно. Но надо нам с вами принципиально решить - идем мы сегодня дальше, на свой страх и риск, или ждет до рассвета?
Очевидно, слово «ждать» действовало на Барера как хлыст на лошадь. На дыбы он, конечно, не взвился, но мобилизовал весь свой дар убеждения:
- Давайте рассудим, господин Мюрат. Лавина то ли будет, то ли нет, а если будет, не обязательно сегодня, зато если мы будем сидеть в Сен-Пьер и дождемся лавины, тогда дорогу завалит, и мы застрянем еще на неделю, на две…

Тень Комбе-де-Мор полностью укрыла тропинку. Если бы не снег, мгла была бы непроглядной. Камилла вдруг дернулась в сторону, натягивая повод. Среди заунывных порывов ветра Барер расслышал отдаленный, будто из-под земли идущий, гул.
- Мюрат, - окликнул он негромко. - Остановитесь. Послушайте… Это лавина… Можете определить, это выше или ниже нас?..
- Ниже, мне кажется, - прошептал Арман. - Ну, ну… спокойно… - это относилось к лошади, которая тоже тревожно перебирала ногами и грызла удила. - Или выше?.. Трудно сказать. Как будто все гудит, все горы… - в его голосе звучала взволнованность, но ни ужаса, ни слез.
Я остановился. Я, конечно, все слышал, потому как трудно было не услышать, когда такой грохот и земля под ногами дрожит.
- Не хотелось бы мне этого говорить, но она вот… - и я указал на склон высоко над нами, по которому катился огромный валун снега. Нет, даже волна… - И у нас есть… минуты три, чтобы спасти свои… - ну, я выразился, конечно, грубо, но справедливо.
- Ниша в скале… - Барер поднял глаза и чуть выше увидел уступ, нависающий над тропинкой, и углубление под ним. - Туда!
Забраться под уступ было делом одной минуты, но ошалелые лошади так метались, что их едва удалось втащить в укрытие, последней - упирающуюся Камиллу.
Которой, по-моему, так по заду хлестануло снегом, что она навек передумала упираться, когда ее ведут.
Колючая снежная пыль обжигала лица, забивалась в нос и горло, слепила глаза. Казалось, перед нишей сплошная стена, еще немного - и этот крошечный пятачок тоже захлестнет ревущий низвергающийся снежный поток. И какое-то странное, приятное чувство смертельной и необыкновенно красивой опасности… Самое трудное было удерживать перепуганных лошадей; что касается мула, он лишь встряхивал ушами, всем своим видом словно говоря: переживали мы и не такое, не первый раз, и, даст бог, не последний.
И правильно. Я тоже сел на свой плащик, шляпу снял.
Сколько пришлось им стоять под уступом - этого сказать никто не мог, ощущение времени потерялось, а часы… что было можно разглядеть в этой воющей темноте? Снежный водопад мало-помалу ослабевал и наконец иссяк. Барер выглянул из-под навеса.
- Все, кажется… - как если б они пережидали дождь. - Но как вести лошадей по таким сугробам…
- Молча, мой друг, - вылезая и надвигая шляпу набекрень, решил я. - Но дорога расстанется, считайте, раза в три… И, главное, чтобы она не раздваивалась…
- Если бы знать, далеко ли до монастыря… Я могу сбегать за подмогой… - Арман на полуслове умолк, сбросил с головы капюшон, потом сказал радостно: - Собаки!.. Слышите, господа? Это рядом!..
Проваливаясь выше колен в снег, с трудом ведя лошадей, через час они были у высокой стены. Вот и ворота. Где-то совсем близко грохотали глыбы, падая с уступа на уступ: лавина, должно быть, вызвала камнепад. Маршал энергично постучал в калитку чугунным кольцом.
- Горные духи обиделись, - пошутил Барер. - Оказывается, испугать их может не только петух, но и собаки Сен-Бернара.

[caffe-junot.livejournal.com]

Утро было хмурое, но спокойное, о снегопаде напоминали только высокие наметы. Снег - ослепительной белизны - казался пушистым, как взбитая перина. Вчера - враг, смертельная опасность, сегодня - красивое явление природы. Удивительно, до чего же меняется взгляд на вещи. Арману почему-то захотелось окунуться в эту свежесть; он вышел за порог, стащил рубашку и растирался снегом до пояса, чувствуя бодрящее покалывание во всем теле и разогнав остатки дремоты. Потом оделся, тщательно застегнул мундир, портупею (сапоги и оружие он вычистил еще накануне, несмотря на сильную усталость) и отправился, пока позволяло время, осмотреть знаменитый монастырь.
Хоспис, ютившийся в неглубокой скальной выбоине, построили в средине одиннадцатого века, а сам монастырь, верно, существовал и того раньше. Арман разглядывал постройки, пытаясь определить принадлежность их к времени. Кое-где можно было заметить следы давних пожаров. Приземистое и вытянутое помещение с длинным рядом ложных окон было, наверное, трапезной, и вполне могло относиться к двенадцатому веку. Потом его внимание привлекла часовня, такая же массивная и грубовато-поэтичная. Он вошел туда.
Аскетичное убранство - лучше сказать, отсутствие всякого убранства, - строгая простота и сознание того, что он находится на заоблачной высоте, навевали особое настроение. Ему казалось, здесь его молитва будет услышана, и горячо обратился к богу. Преклонив колено, перекрестившись, он направился к выходу; его внимание привлекли странные изображения из обожженной глины, камня, бронзы и даже золота - статуэтки, пластинки с надписями на латыни. Некоторые можно было разобрать: "Пеннинусу, чтобы он позволил мне проехать и возвратиться обратно. От Марка Юлия". Или: "Великому и доброму Юпитеру Пеннинусу". Это, должно быть, те самые благодарственные приношения, о которых говорил Барер, из храма Юпитера Пенна, и ученые и веротерпимые монахи сохранили их. Легионеры, торговцы, странники… сколько людей прошли здесь, а кто-то - кто-то остался навеки…
Главный храм обители относился к семнадцатому веку - тут были росписи, панно в боковых нефах, резные деревянные скульптуры и целые сцены. После романской часовни, воплощавшей самый дух ордена, эта церковь казалась чем-то вроде… вроде религиозного театра. Арман заметил в отдалении Барера, но почему-то не решился его тревожить. Выйдя из церкви, немного озябший, на подворье хосписа он увидел собаку, большую, мохнатую, белоснежную с яркими рыжими пятнами, такую славную, что рука сама тянулась погладить ее густой мех. Собака позволила Арману потрепать свой загривок, умиленно зевнула и облизала его ладонь.
- Доброе утро.
Юноша обернулся.
- Доброе утро, господин Барер.
- Вы были в церкви, Арман?
- Да, но… та часовня на меня произвела впечатление большее, - он рассказал о статуэтках, и продолжал, уверенный, что над ним не станут смеяться, - Странно: мы всего только преодолели горный перевал, а у меня такое чувство, как будто… как будто что-то изменилось…
Барер медленно кивнул.
- Здесь… здесь очень ТИХО - вы заметили? Так тихо, что можно услышать… собственные мысли… Здесь - покой. Как, наверное, это хорошо, долгой-долгой зимой…
- Вы… хотели бы остаться здесь? - вырвалось у Армана.
Белая с рыжими пятнами собака смотрела на них кротко и добродушно.
- Остаться?.. Может быть… На время. А навсегда… - он посмотрел вокруг и повторил, уже с другим выражением: - Здесь ОЧЕНЬ тихо. И… до покоя следует еще кое-что успеть.
Завидев маршала, выходящего из хосписа, Арман отвлекся от своих дум.
Пора собираться и следовать дальше.
- Господин Барер, - заторопившись, он старался успеть договорить, - у меня есть к вам просьба. Очень… очень важная. Мне нужна ваша помощь.
Барер немного удивился или смутился.
- Я могу вам помочь?.. Но чем?
- Мне нужно спросить вас… о многом, и я хотел бы вам рассказать… Вы найдете для меня время по дороге в Милан?
- Да, - согласился Барер, не совсем уверенно - конечно, не ввиду отсутствия у него времени.

[caffe-junot.livejournal.com]

Миланский эпизод мы пока не разыскали в наших архивах; суть в том, что в доме мадам А. и м-ль А. была одна лишь служанка. Мюрат на правах друга семьи все же вошел в дом. ББ, обнаружив домашнюю лабораторию Александрины и книгу о ядах, устроил там разгром - дабы при обыске не нашли против нее улик.
Во Флоренции путешественники посещают Элизу Бачокки.

Вечером в палаццо был устроен небольшой домашний концерт.
Паганини служил придворным дирижером и пианистом у княгини около семи лет, и, кажется, это покровительство и обязанности его тяготили. Вид у него был принужденный; вероятно, он устал себя чувствовать экзотическим животным или диковинной вещью всякий раз, когда хозяйка пожелает блеснуть им перед гостями. Но стоило ему взять скрипку, он преобразился. Исчезли угрюмость и натянутость. После «Любовной сцены» для двух струн и двадцать четвертого каприса, исполненного по просьбе Мюрата, мадам Бачокки приказала: «А теперь - ваша королева».
«Я король скрипки, а гитара моя королева» - говорил сам Паганини, но «щипал струны» лишь в небольшом кругу друзей, поэтому повиновался он с неохотой. И вновь увлекся. Это были сменяющие друг друга импровизации, причудливо переплетающиеся темы и образы проходили перед внутренними взорами слушателей, очарованных, покоренных властью музыки. Властью выше всякой земной власти.
Взволнованный впечатлениями, Арман долго сидел в своей комнате, глядя из окна на темное осеннее небо. Наконец, он зажег свечу и увидал на столике конверт - должно быть, среди вечерней почты, доставленной маршалу, оказалось и письмо для адъютанта. Из Парижа! От отца!.. Арман торопливо вскрыл конверт и пробежал глазами по строчкам. Потом вернулся к началу, перечел медленно. «Ах…» - вырвалось у него. Он сел, держа письмо в руке. Вновь поднялся и принялся ходить по комнате взад-вперед. Путешествие с его приключениями, и смешными, и опасными, фрески и соборы, уроки маршала, каверзы Ломелли и беседы с Барером, изучение итальянского не заслоняли образ Амели. Напротив, он каждый вечер мысленно рассказывал ей обо всем, то подшучивая над собой, то поверяя ей самые сокровенные мысли, представляя ее ответы… Он так надеялся, что узнает из письма что-нибудь, хоть что-нибудь о ней, что папа или Жозеф - он просил его… И ни слова. Ни слова!..
Он распахнул дверь. Длинный коридор был пуст. Из-под двери в комнату Барера пробивалась узкая полоса света. Преодолев неловкость – желание выговориться оказалось сильнее - юноша постучал и, получив разрешение, вошел.
Очевидно, Барер тоже разбирал почту. Он казался сильно взволнованным, даже его обычная приветливость и любезность не могли этого скрыть. На адъютанта вновь накатила робость.
- Простите… я опять не вовремя…
- Нет… - возразил Барер, явно через силу, - нет, я вас слушаю внимательно… - Он заслонил лицо рукой.
- У вас, конечно, заботы серьезнее моих… - Арман перевел глаза на распечатанные конверты, брошенные около свечи. В нем говорило не любопытство, а участие. Ответа не последовало. Арман подошел ближе и опустился возле кресла на колено и заглянул в лицо своего «доброго советника». - Господин Барер… Вы… получили нехорошие известия?.. Может быть, я могу…
Это заставило Барера очнуться.
- Нехорошие?.. Не знаю еще, Арман. Не знаю… Но я в растерянности.
- Простите, - повторил юноша, немного смущенный этим признанием - по его представлениям, взрослые почти всегда знают, как следует поступать, - я не хотел бы вас беспокоить, я уйду, но… вы очень бледны… просто ужасно… Может быть, найти врача?.. Я не могу вас оставить.
Барер молча смотрел на него несколько минут и наконец чуть улыбнулся.
- Спасибо… Арман… вот что. Давайте пойдем гулять? Почтенных обитателей дворца это вряд ли обеспокоит. А ночью под открытым небом легче дышать и лучше думать.
- Вы… правда… Я не буду мешать вам?
- Я вас прошу - не уходите… Вы думаете, я всегда знаю ответ, и у меня не бывает минут, когда нужен пусть не совет, но участие, сочувствие, хотя бы безмолвное, нужен живой голос и дружеская рука?.. Это противоречит законам арифметики, но когда вы делитесь своей тревогой со мной, а я с вами, нам обоим становится вполовину легче.

[caffe-junot.livejournal.com]

Они долго бродили в саду по дорожкам, по площади Питти среди гигантских черных теней, отбрасываемых колоннадой в резком, ледяном лунном свете. Арман говорил - все, что не решился договорить в Милане, в пинакотеке Брера, говорил тихо, сначала запинаясь и робея, а потом все свободнее, с жаром первой детской влюбленности и безоглядным доверием. О первой встрече и уроках фехтования, о странном случае в Париже, разговоре с отцом и исчезновении Амели, о том, как сегодняшнее письмо обмануло его ожидания…
- Господин Барер, это так мучительно - неизвестность!..
- Хуже всего… - отозвался Барер.
- О, если хотя бы знать, где мадемуазель Амели! Я просил Жозефа мне помочь, даже… даже Мелашё… Я хотел спросить об этом господина Мюрата, но не мог найти слова… способ… И когда вы с ним поехали в гости к мадам К****, я тоже… поехал за вами… и… ждал, что, может быть, увижу Амели… А когда оказалось, что и здесь нет ее и ее матушки, я даже не знаю, что думать!.. если бы знать, где она! Понимаете, я должен открыть ей свое сердце. Я… конечно, она не любит меня, я не успел ничем заслужить ее привязанность, но я бы так хотел попытаться заслужить ее!..
Про себя Барер невольно удивлялся: какой же волей должен обладать этот мальчик, которому не исполнилось и восемнадцати, чтобы так упорно и ревниво оберегать свою тайну.
- Арман… мадемуазель Амели - она… во Франции. В скромном, но надежном убежище.
Юноша умолк и, остановившись, порывисто схватил его за руки.
- Вы… вы знаете, господин Барер? Вы знаете, где Амели и что с ней?! О!..
- Я отвозил ее туда по поручению вашего отца… Если бы я знал о том, что вы любите мадемуазель Амели, я бы… наверное, успокоил вас раньше. Простите.
- Простить?! Что вы, господин Барер! Вы… вы меня сделали сейчас самым счастливым человеком! Вы мне вернули надежду… - слезы помешали ему договорить.
Он забросал Барера вопросами: что это за замок, кто там живет, сколько Амели должна пробыть там, но еще больше он хотел узнать, была ли она весела или грустна в дороге, была ли она здорова, о чем говорила… Барер отвечал осторожно, немного опасаясь, как бы Арман не совершил какую-нибудь ошибку.
- Это в Нормандии. Убежище это известно только вашему отцу и еще двум-трем надежным людям… Пройдет несколько месяцев, император забудет об этом и прекратит поиски, тогда у нее будет возможность вернуться, и…
Он остановился.
- И что тогда?.. - Арман даже задержал дыхание.
- Тогда?.. Ваш отец любит вас. И если вы оба всерьез решите соединить свою судьбу…
- Вы поможете нам?
- Я?!..
- Конечно! Папа прислушается к вам, господин Барер. Я… буду просить вас об этом - помочь убедить его…
- Но я… Арман, пожалуйста, не станем загадывать слишком далеко вперед. Вы знаете, как сильно на наши решения и поступки влияют обстоятельства… И, быть может, бОльшую помощь вам сумел бы оказать господин Мюрат.
Арман вздохнул.
- Но… я не могу сказать ему об этом… Он только высмеет меня… Я знаю, что он добр, но… - юноша понизил голос, - он понимает любовь… иначе. И, может быть, вовсе не захочет, чтобы Амели и я… чтобы Амели носила фамилию Фуше.
Барер взял его под руку.
- Не говорите глупостей. Для Бонапартов, возможно, это имеет значение, но не для Мюрата. И не для самой Амели, я уверен в этом… Что ж до насмешки… Арман, мы… вовсе не такие циники, какими кажемся порой… Стараемся казаться…
- Как вы думаете, я могу написать мадемуазель Амели?
- Да, но… нужно соблюдать предосторожности. Сейчас обстановка очень тревожная. Вся корреспонденция, кроме секретной, дипломатической и императорской, вскрывается… Я подумаю, как нам быть… Может быть, сам расспрошу вашего отца, у меня есть для этого законный повод…
Еще некоторое время они ходили в молчании.
- Как странно, - вдруг сказал Барер, отвечая на какую-то свою мысль. - Как странно шутит судьба…
Арман, конечно, его не понял.
- О чем вы, господин Барер?
- О… о совпадениях…
Арман поглядел на него внимательно.
- Господин Барер… а вы не сказали мне… что вас тревожит…
Может быть, что-то он и сам угадывал по наитию. Барер ответил:
- То же, что и вас, Арман. Мучительная неизвестность. Неопределенность. Я ищу - и не знаю, найду ли. Мне тоже многое нужно сказать и узнать… И я… тоже надеюсь.

[caffe-junot.livejournal.com]

"Вечный город"

- Король еще не охладел к этому выскочке?
Ломелли и Сфорца (адъютанты Мюрата) тоже потратили этот день на визиты - не столь почетные, как их начальник, но, может быть, более непринужденные, поэтому возвращались теперь в веселом расположении духа.
- Напротив, - отозвался Фабрицио. - Он таскает его за собой всюду… («Как собачонку», - буркнул Сфорца.) И представляет Элизе, точно своего приятеля, а не адъютанта.
Ломелли говорил в фамильярном тоне обо всех женщинах, независимо от того, на сколько ступеней социальной лестницы они возвышаются над ним, - разумеется, когда его слушают только свои. Но, кажется, на сей раз он вполне сознательно уязвил Джильберто, потому что добавил:
- И, надо сказать, малыш Фуше произвел впечатление… Элиза полдня сама водила его по всему палаццо – это нужно было видеть!..
- И что же? - ревниво спросил Сфорца; на внимание герцогини Тосканской он не претендовал и не рассчитывал, а вот новое доказательство предпочтения, оказываемого маршалом Фуше, его задело.
Ломелли расхохотался.
- Ни-че-го!.. Представь себе! Почтительность - и только.
- Так причина, верно, в другом? - задал вопрос Сфорца, сделав выразительный жест.
Ломелли только пожал плечами:
- Не думаю. Я бы заметил.
- Значит, он просто глуп, - бросил Джильберто.
- А может, как раз неглуп, - возразил Фабрицио.
Сфорца задумался.
- Быть может, он шпионит за Мюратом для своего отца?
Ломелли был слишком легкомыслен для таких предположений - или слишком добродушен.
- Вот не думаю, - отозвался он. - Я нахожу, что он неплохой мальчуган.
- Давно ли?
- Он, конечно, простоват и часто неловок, к тому же серьезен, как все французы, но вовсе не доносчик.
Сфорца не ответил. Безопасность Мюрата его, разумеется, не тревожила, но, кажется, он нашел способ восстановить его против Армана.
Около палаццо, где остановился Мюрат и его свита, адъютанты столкнулись с Арманом и Барером, которые весь день бродили по улицам Вечного города и слушали вечернюю мессу в соборе святого Петра. Все четверо раскланялись, вежливо, но сухо.
- Вот еще он, - пробормотал Джильберто, имея в виду Барера. - Зачем он с нами? Кто его послал?
- Он просто журналист, - зевнул Ломелли, - Его интересуют одни статуи и картины.

Выспавшись как следует, прекрасненько позавтракав и получив законную оплеуху от горничной, облачившись в красный мундир с белым, пристегнув саблю и заломив шляпу, я объявил, что сегодня мы идем к большому художнику.
- Ну-ка, Арман, с трех попыток! Кто у нас нынче лучший скульптор?
У адъютанта вертелось на уме имя Торвальдсена, явно к случаю не подходившее, и он только сказал, что несведущ в искусствах и не может судить.
- А вы, любезный Барер, как думаете?
Барер легко признавал вслух лучшим художником Давида, когда этого от него ожидали, хотя Греза и Фрагонара он ставил много выше… Или нет: он ставил их ближе к себе. Понимая, какого ответа ждет Мюрат, он назвал имя Кановы - и не очень покривил душой, поскольку находил его скульптуры приятно изящными.
- Правильно. Вот к нему и едем! Нет, нет, без отговорок! Я даже думаю, что вы ему понравитесь и он с вас захочет что-нибудь лепить! Спорим?
Посадил я свой выводок в экипаж и повез их на улицу Колонетто, где у него была большая мастерская. Ой, это мастерская - в нее ходили, как в церковь! Правда, сам-то он этого не любил, чтобы видели незаконченную работу, но… Коль назвался первым мастером - изволь терпеть.
- Вообще, - объявил я, как единственный, знающий Канову лично, - он своеобразное существо. Когда лепит этот, эскиз, просто не подходи к нему. А так, тихоня и скромник большой. Трудяга. Он ведь сам все вот это…э… Ну, как это называется? В общем, из камня сам. Обратите внимание, Арман, у него большой палец на правой руке искривлен - верный признак, что сам режет.