Шарантончик против Первой империи
Aug. 17th, 2022 08:32 pm![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
caffe-junot.livejournal.com posting in ![[community profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/community.png){kind=small}
charanton4ikГоду в CCXIV, в термидоре (что означает август 2006 года) хулиганствующая ватага - Шарантончик унд бонапартисты - затеяла рОман-сериал из времен Первой империи (что-то между Аустерлицем и 1812 годом). В числе злосчастных реальных персонажей, угодивших в переделку, были: Анри-Мари Бейль, министр полиции империи c чадами и домочадцами, министр иностранных дел (с) империи и его племянница, ББ, Мюрат, Дюрок, Бертье, Наполеон Бонапарт с семейством, светоч английской политической экономии Дэвид Рикардо, тоже с семейством.
Однако: поелику не все соавторы давали согласие на открытую публикацию,
поелику общего редактирования текст так и не дождался, а сейчас править без согласования никак нельзя, а править нужно, причем жестко,
- мы и договорились обнародовать лишь то, за что несем персональную ответственность. Эпизоды с участием ББ, ФушеЕВ, Талейрана, Рикардо, а также настоящих калабрийских разбойников следуют ниже (авторские права! :yes: ) Общая сюжетная линия - в кратких пересказах.
И еще: этот сюжет не имеет отношения к Здесь и к генеральной линии Шарантончика, и котируется лишь как литературная игра с элементами пародии (или наоборот?..).
- А секретарю-то Фуше Талейран платит...
- Да вы что?! Не может этого быть!
- Стал бы я врать! Знаю из надежного источника. Каждый раз, как появляется в доме нашего любезного герцога, так и узнает что-нибудь новенькое... Весьма полезно, надо думать, иметь "своего" в доме министра полиции... Особенно, когда у тебя рыльце в пушку.
- Нет, нет, это глупости! Не может же г-н Фуше не знать, что у него, прямо под носом, шпион!
- Кто знает, кто знает... Он теперь так занят, а г-н Талейран своего не упустит, уж будьте уверены!
- Да, да, а физиономия этого секретаря мне всегда не нравилась!
- Тише, господа, все это только между нами!
- Разумеется!
… Доклад Мелошё вызвал у его превосходительства герцога Отрантского улыбку. То есть подобие улыбки, которое мог разглядеть лишь давний сотрудник. А улыбнулся министр, потому что предвкушал, как при встрече с министром иностранных дел невзначай намекнет ему, что его шпион, этот Леруа – способный, впрочем, молодой человек, - допускает неосторожность, и уже во всех кофейнях о нем судачат… Да, и министр полиции дружески посоветует министру иностранных дел вести игру изящнее. Чтоб это не так бросалось в глаза посторонним.
Однако, поразмыслив, министр полиции снова заглянул в доклад. Кто там был? Ромигьер, Флери и один из адъютантов… Забавно. Флери, конечно, знает осведомителя в лицо – и не было ли все это сказано с умыслом, с расчетом на то, чтобы Мелошё включил эту болтовню в свой доклад, а он, министр, ее прочел нынче утром? Но с какой целью? Чтобы понаблюдать стычку двух старых игроков? Ну, это чересчур наивно. Значит, чтобы удалить Леруа (который уже столько раз был перевербован и, вероятно, сам не знает, на кого же он работает). А дальше? Внедрить кого-то вместо него…
Герцог Отрантский прошелся по кабинету, потирая руки от удовольствия. Затем вызвал Мелошё:
- Подготовьте приказ об увольнении Карду.
Карду - безобиднейший человек, один из секретарей, - носа не высовывал из-за бумаг и не мог быть никем подкуплен по той простой причине, что был чрезвычайно глуп. Такая жертва не казалась министру тяжелой. Простившись с ним, со всеми формальностями, он сможет понаблюдать, какая же мышь устремится в гостеприимно распахнутую мышеловку.
<...>
«Это становится интересно», - подумал Фуше, прочитав пятое послание, полученное Мелошё. Словно боясь, что этого окажется недостаточно, проситель, подписавшийся Арриго, направил с вечерней почтой еще одно письмо – герцогу Отрантскому лично. Знающий, скромный и честный, столь скромный и честный, что готов трудиться даром, пока не убедит министра и министерство в своей незаменимости… Хм. Так который же?
В маленькой приемной, отделенной от кабинета плотной шторой, послышались шаги, и тут же появился Мелашё с докладом. Поколебавшись доли секунды, министр наклонил голову:
- Пригласите его войти.
Мелашё пропустил посетителя в кабинет, задержав на нем немного удивленный взгляд, но не обнаружил ничего такого, что объясняло бы высокую честь, оказываемую министром этому человеку, и удалился, тщательно закрыв за собой двери.
Министр прохладно, но отменно любезно приветствовал посетителя. Дождавшись, когда тот погрузится в просторное кресло, он тоже опустился на свой прямой жесткий стул с высокой спинкой.
- Весьма кстати, что вы живете все там же, на улице Университета. Иначе пришлось бы разыскивать ваш новый адрес, - начал министр тоном, в каком говорят люди, желающие немного пошутить.
Вечерний посетитель выглядел ровесником министра – и полной его противоположностью. Герцог Отрантский казался почти прозрачным, мундир с дорогими позументами еще сильней подчеркивал его бесцветность; посетителя, несмотря на нездоровую парижскую бледность, отличали яркие, даже резкие краски – темные вьющиеся волосы, черные брови и почти черные глаза. Герцог Отрантский говорил сухо и монотонно; в интонации посетителя прозвучало, хоть и сдержанно, эхо пылкой южной речи:
- Ваши агенты без труда нашли бы мой адрес в любом случае. Что вам нужно, Фуше?
Это было высказано как требование – нетерпеливое требование приговариваемого, который понимает, что, каков бы ни был вердикт, ему не избежать своей участи, и желающего только поскорей выбраться из неопределенности, - но министра, по всей видимости, это ничуть не задело и не тронуло. К тому же он не собирался ходить вокруг и около.
- Мне снова нужно ваше знание итальянского.
В кабинете было сумрачно, а посетитель сидел спиной к окну. Благодаря этому министр не мог разглядеть, как недобро вспыхнули глаза собеседника и по губам пробежала нервная судорога. Впрочем, он тут же взял себя в руки, немного откинулся в кресле назад, заложил ногу на ногу и приготовился слушать.
- Вы помните первый кабинет министров? Камбасерес, Рейнар, Лаплас…
- Бертье, Бурдон де Ватри… - подхватил посетитель. - Из всего министерства удержались лишь Маре и Годен. И вы, разумеется. Что еще я должен вспомнить?
- Камбасерес… Он пробыл министром ровно полтора месяца, 25 декабря его сменил Абриаль. Куда подались его сотрудники – точней, его креатуры?
- Вам это должно быть известно лучше, чем мне. Я никогда не был близок с Камбасересом, тем более после Брюмера.
Министр полиции не выказывал нетерпения.
- Я поставлю вопрос иначе: кто-нибудь из его окружения был знаком с Черакки… или другими – Антонио Ранца… Джанни… Вам не приходит на память фамилия Чекьянири?
Посетитель отвел глаза, разглядывая свою шляпу, которую положил на маленький столик возле кресла. Некоторое время он молчал, вспоминая или делая вид, что старается вспомнить.
- Чиконьяра. Леопольдо Чиконьяра – это имя мне знакомо. Но только по разговорам.
- Он был… - Фуше поощрил собеседника к продолжению.
- Послом Цезальпинской республики. Больше я ничего не знаю – кроме того, что известно всем и каждому из газет.
Министра, казалось, вполне удовлетворяли и столь сжатые ответы.
- Моя просьба, - начал он вновь после небольшой паузы, - состоит в том, чтобы вы познакомились с человеком, называющим себя Чекьянири, выяснили его настоящее имя, его прошлое и его теперешние планы.
Посетитель молчал, и это молчание министр полиции совершенно правильно истолковал как согласие. Или не согласие, а подчинение неизбежному, хотя для министра разница значения не имела.
- Меня интересует также некий Арриго Ганьон. Он работал под началом Дарю и, кажется, участвовал в военных кампаниях.
Министр полиции придвинул к себе чековую книжку, обмакнул перо в чернильницу и вывел несколько слов. Поднявшись с места одновременно с посетителем, он протянул ему зажатый двумя пальцами листок. Потом тронул колокольчик.
- Мелашё, проводите…
Посетитель быстрым движением сунул чек во внутренний карман сюртука, поглубже, взял шляпу и отвесил короткий поклон министру.
Министр предполагал, что посетитель выйдет тем же ходом, что и пришел, через маленькую приемную, однако исполнительный Мелашё отчего-то заторопился и распахнул перед ним дверь, ведущую в канцелярию. К счастью, час был уже поздний, канцелярия опустела, лишь одинокая фигурка в дальнем углу приподнялась со стула – бывший секретарь де Ла Моля принес свой труд в надежде на 70 франков в месяц…
Посетитель, хотя был занят собственными мыслями, вскинул на него глаза и с минуту не мог отвести взгляд. Потом, словно очнувшись, проследовал дальше за Мелашё, указывавшим ему дорогу в большом особняке герцога Отрантского.
Пояснения
Фуше получает сведения о том, что в его ведомство пытается пробраться шпион, и старается вычислить его среди пятерых персонажей, подавших прошение о приеме на службу. Один из подозреваемых (и даже подозреваемый номер один) – итальянец Л.Чекьянири.
Поскольку мы использовали - и честно об этом предупреждали – непроверенные, недоказанные и, более того, уже успешно опровергнутые, но живучие исторические сплетни и слухи, из-за их колоритности и возможности закрутить интригу, в рОмане ББ является негласным осведомителем Фуше.
«Мне снова нужно ваше знание итальянского» - Фуше намекает на участие ББ в раскрытии заговора Черакки, Арена, Демервиля и Топино-Лебрена. А вот заговор действительно имел место быть в ноябре 1800 года и направлен был против Бонапарта, тогда еще первого консула.
Незнакомец поднял глаза от страницы и чуть улыбнулся, как если бы обращение показалось ему забавным.
- Сразу видно, сударь, что вы не живете постоянно в Париже, - отозвался он; впрочем, если тут и была насмешка, то очень мягкая. – Вы обращаете на себя внимание своим акцентом, своим видом, своим поведением – и удивляетесь, что вас замечают в толпе… - Незнакомец поднялся с места. – Действительно, вы были в кафе Демар, но то, что мы здесь столкнулись, - чистой воды совпадение… С кем имею честь?
<...>
Незнакомец рассмеялся, правда, сдержанно.
- Увы, мне не довелось побывать в Италии, сударь. Ни разу, хотя это страна, куда бы мне хотелось попасть однажды. Но я живу здесь, почти безвыездно, больше двадцати лет, и… Как вам сказать? В Париже приходится быть парижанином. – Словно спохватившись и извиняясь за свою рассеянность, он отвесил легкий поклон. – Бертран Барер, к вашим услугам.
Свернутым в трубку журналом, который держал в руке, Барер сделал жест вперед, приглашая итальянца пройтись по аллее.
- Вы не верите в совпадения, - заговорил он, пройдя рядом с Чекьянири несколько шагов, - А между тем они бывают… порой весьма странные. Человеческий ум отторгает то, чему не может найти объяснения. Впрочем, - он взглянул на собеседника, - верьте или не верьте, но всякий неаполитанец, оказавшийся в Риме или Милане, чувствует себя так же, как покинувший свои родные горы гасконец – в Париже или Реймсе, а уроженец Гранады – в Кастилии. Это – совпадение или нет?.. – и, не дожидаясь ответа, продолжал: - Когда появляется долгожданный досуг, - к сожалению, при этом теряешь многое другое, - поневоле начинаешь больше размышлять и наблюдать. Досуг у меня есть… - Барер легким движением поддержал спутника за локоть, предупреждая столкновение с шедшим навстречу им расклейщиком афиш, и закончил: - Если вы не верите в случайности, то, должно быть, верите в судьбу?
<...>
При имени Камбасереса лицо Барера приняло вежливо-удивленное выражение.
- Вот как?.. – протянул он. – Вы служили в его министерстве?.. Я мало знаком с ним, и… даже не знаю, сожалеть об этом или радоваться. У него, как говорят, лучший стол в Париже, но беседам за этим столом ощутимо не хватает соли… Не беспокойтесь, синьор Чекьянири, - Барер вдруг перешел на родной язык итальянца, выговаривая слова почти без акцента, с какими-то смешанными оттенками иронии и уважения, - вашей тайне я не угрожаю, потому что мне предначертано судьбой в полдень явиться в редакцию этого издания, - он указал на журнал. – Надеюсь, вы извините некоторое любопытство и непрошеную беседу человеку, вынужденному заниматься литературой и не слишком избалованному интересными человеческими типами. Но, прошу вас, не требуйте от меня изменить моему любимому кафе Демар и этому месту прогулок – только ради того, чтобы доказать вам беспочвенность ваших подозрений!.. – На несколько секунд он задержал пристальный взгляд на лице итальянца и тут же, как ни в чем ни бывало, вежливо раскланялся и направился в калитке сада, ведущей на набережную.
В толпе, ставшей уже многолюдной, послышался нетрезвый голос. «Ну?! Слышали?!..» – обратился к зрителям оратор, в котором можно было узнать Жака, несколько дней тому назад ломившегося в особняк герцога Отрантского и требовавшего места. Покачиваясь на ногах, он держался за ствол чахлого вяза, достал из-за пазухи засаленный фригийский колпак и пытался водрузить на голову.
Полицейский, теперь твердо уверенный, что следует делать, выхватил свисток и залился отчаянной трелью, вызывая подкрепление. Толпа тотчас стала рассыпаться; кого-то схватили, кого-то опрокинули; крики возмущения, испуганные женские возгласы… Жюльен потерял из виду и элегантную незнакомку, и своего обидчика; вынужденный отступать, чтобы не быть сбитым с ног, он толкнул нечаянно г-на в коричневом сюртуке.
- О, сударь, простите! Я... Не хотел. Эта суета... - выпалил он.
Г-н извинился тоже, но, едва Жюльен поднял на него глаза, почему-то побледнел, точно ему вдруг сделалось дурно.
- Нет, нет, ничего, - ответил он на участливо-испуганный вопрос юноши, – Пустяки… Сегодня слишком жарко…
Переполох вокруг театрика разогнал беспечных гуляющих. Незнакомец опустился на свободную скамью.
<...>
- Благодарю вас… Скажите… Два дня назад вы не были в канцелярии министра полиции? Я могу ошибаться, простите великодушно, я сам не уверен, что видел там именно вас, но… Есть свойства нашей памяти, которые нам не подвластны…
<...> Думаю, раньше мы действительно не встречались. Мое имя Барер. Бертран Барер, хотя это вам наверняка ничего не скажет… Я был в тот вечер у г-на Фуше… Он ищет нового секретаря, не так ли? И вы – вы были у него как раз по этому делу?
- Да, я приносил ему выполненную испытательную работу. И... Я получил место.
Барер снова помолчал.
- И что же, - начал он, - у вас нет выбора? Сударь, вы… Как ваше имя, могу я узнать?.. – продолжал он тихо, но взволнованно, желая убедить. - Г-н Сорель, я имею некоторое право сказать то, что скажу, потому что знаю нынешнего министра полиции со времен Конвента – со времен его проконсульства в Невере и потом в Лионе… Это не человек, это машина. Он выжмет вас, как губку: ваши знания, ваши мысли, ваш характер… Каплю за каплей… - Он остановился, переводя дыхание. - Вам теперь поздно отказываться от этого места?. <...> Что ж… Может быть, вам повезет больше… чем другим… - он посмотрел на свои часы. – Г-н Сорель… я, кажется, весьма смутил вас и даже напугал… это трудно объяснить, и я даже не стану пытаться… По крайней мере, сейчас. Но позвольте мне нарушить последовательно ВСЕ правила приличия, до конца, и не откажитесь составить мне компанию и выпить кофе. Это недалеко, кафе «Демар».
<...>
- Что касается родословной герцога Отрантского, она насчитывает всего несколько месяцев, тут вам не придется трудиться… Есть и другие преимущества. Жозеф Фуше – старший сын министра полиции, кстати, его второе имя Либерт, Жозеф-Либерт, - он, конечно, совсем не то, что граф Норбер. Да и мадемуазель Аделаида, сколько я знаю, доброе и кроткое существо… Но сотрудники министерства полиции выполняют еще другие поручения, связанные… связанные с… - по-видимому, он так и не нашел выразительного определения, - одним словом, поручения неофициальные… и не всегда… согласующиеся с законом и нравственностью. Это не секрет. Если вам придется делать что-либо, что противоречит вашей… совести?
<...>
- У него трое сыновей и дочь. Но, пожалуй, между его министерским кабинетом и его семьей расстояние больше, чем если б они находились за несколько десятков миль одно от другого… А поручения – выведывать, разузнавать, следить, провоцировать, доносить… Может быть, - тут он заглянул в глаза Жюльена, как будто читая его мысли, - может быть, это и не самое худшее. Но ответственность всегда будет падать на вас, на вашу голову, а не на голову вашего хозяина. Неверный шаг, огласка, срыв какой-нибудь интриги – расплачиваться будете вы, по всей строгости.
<...>
- Аделаида Фуше? – переспросил Барер немного удивленно. – Ей шестнадцать лет, у нее фантастическое приданное, но она, кажется, предпочитает оставаться с отцом. И, возможно, поступает правильно, а он, в свою очередь, предоставляет ей свободу выбора, поскольку его заботит только ее счастье… Если вы хотите на ней жениться, - чуть насмешливо сказал он, - то вам придется предпринять длительную осаду по всем правилам военного искусства.
Барер отвел взгляд, потом невесело, натянуто рассмеялся.
– Вот, г-н Сорель, вы не можете пожаловаться на отсутствие предостережений, но… вижу, что вы намерены идти по этой дороге… прямо в лапы к Минотавру, и остается лишь надеяться, что вам удастся удержать спасительную нить, - он поднялся из-за столика.
Когда они вышли из кафе, Барер стал прощаться.
- Простите меня, г-н Сорель, и, ради бога, не думайте, что… Впрочем, нет: думайте, что это вы оказали мне нынче важную услугу. И окажете еще бОльшую, если… Если вы окажетесь в затруднении – быть может, я смогу быть вам чем-то полезен… Мой адрес – улица Университета, 8, в четвертом этаже.
Он поклонился – учтиво, без снисходительности, которая бы оправдывалась хотя б разницей в возрасте, и вскоре исчез в конце улицы Бак.
- Ах, вот как… И вы действительно не догадываетесь, какого рода «шутка» это может быть?.. – Жюльен залился жгучим румянцем, и Барер принял это за утвердительный ответ. – Не только молодых девушек в Париже подстерегают искушения и непристойные предложения. И если дело в этом, то… Продавали себя и гораздо дешевле, - он усмехнулся горько, но цинизм его казался вымученным. – Не могу давать вам совет… Но… я не очень верю – меня смущает такая сумма ради удовлетворения чьей-то прихоти. Вас могут легко обмануть, воспользоваться… вашими услугами и оставить ни с чем. Ведь такой, с позволения сказать, договор, не заверишь в нотариальной конторе…
Жюльен молча смотрел на г-на Барера и на его красный жилет.
- Однако послушайте, г-н Сорель: речь может идти и вовсе о другом. От вас могут потребовать похитить какие-нибудь документы… войти к кому-нибудь в доверие… или… даже не решусь предполагать всего… Вы знаете, в чем подозревает итальянца Фуше?
Юноша отрицательно помотал головой.
- Он считает, что Чекьянири – кстати, его настоящая фамилия Чиконьяра, теперь я почти уверен, потому что получил письмо из Рима, - связан с тайным неоякобинским обществом. Вам известно о покушении на императора несколько лет назад? (Наверное, Жюльен вспомнил папку под грифом «Сен-Никез») Хотя вряд ли, вы были тогда совсем юным. Руководителей, конечно, схватили и казнили, - голос у Барера чуть дрогнул, - но кое-кому удалось бежать, кое-кто отделался ссылкой… То, что Франция навязывает свою волю и новых правителей апеннинским государствам, унижение папы римского все больше озлобляют итальянцев, и достаточно искры, упавшей в эту пороховую бочку, чтоб вспыхнул большой пожар… «Шутка» может оказаться очень и очень серьезной… и вас могут вовлечь в заговор. Это объяснение мне кажется вполне возможным.
- Вы… Вы думаете, что речь идет о заговоре? - ужаснулся молодой честолюбец. Воздушные замки начали рушиться. Он совсем позабыл о времени, но собеседник взглянул на часы.
- Вам пора быть в министерстве, г-н Сорель. Не стоит вызывать неудовольствие или подозрения вашего патрона… - они вместе вышли на улицу, и Барер вернулся к разговору: - Если вам хотят поручить какую-то роль в заговоре, в случае провала вас же первого выдадут властям. Если в вас заподозрят агента Фуше, заговорщики не остановятся перед тем, чтобы убрать вас с дороги…
Сорель вздрогнул и побледнел.
- Вы ни слова еще не говорили обо всем об этом Фуше?
- Н-нет…
Барер раздумывал несколько минут.
- Пожалуй что, и не говорите пока. Я увижусь с ним и постараюсь выяснить, что ему уже известно. – Тут он остановился, повернувшись к Жюльену. – Прошу вас, не соглашайтесь ни на что опрометчиво. Постарайтесь побольше выведать у Чекьянири о том, что вам предстоит делать, чего от вас хотят. Торгуйтесь, но не слишком дерзко. Попросите какой-нибудь залог. Кажитесь недалеким и корыстным… Поймите, Жюльен: речь не о ста тысячах, а о вашей жизни.
Последние слова были произнесены с неожиданной силой, почти со страстью. Но Барер словно сам устыдился своей вспышки.
- Не повторяйте чужие ошибки, - сказал он. – Кроме возможности стать богатым и независимым, эта игра скоро начинает затягивать еще и морально. Вы станете испытывать удовольствие от риска, упиваться своей значимостью, причастностью к тайнам большой политики – и перестанете смотреть под ноги. А оступиться на этом поприще так легко. И уже не выбраться… Приходите ко мне на квартиру, там можно говорить, не опасаясь чужих ушей. Я буду вас ждать, и мы подумаем, что же делать дальше.
Он немного поколебался и протянул руку Жюльену. Тот пожал ее, немного смущенно, и они разошлись.
Пояснения
Да, по поводу Стендаля. Соавтор воспользовался именами и частично характерами и обстоятельствами персонажей Стендаля. Задумка, мне вполне симпатичная.
По поводу участливости. Видите ли, поскольку основная нагрузка "партии ББ" выпала на мою долю (Л., хотя товарищ Э.П. зря отрицает свое участие - у меня несколько виртуальных свидетелей, готовых подтвердить, что в большинстве эпизодов я запрашивала его корректировку поведения персонажа), мне хотелось прочнее связать настоящее действие с прошлым - сама по себе эпоха Первой империи мне не так уж интересна. И, коль так, у ББ есть свои воспоминания, ощущения вины, и проч., и проч.
Это не считая того, что персонажей всегда приходится стягивать одной веревкой - иначе сюжета не будет ).
Мелашё ждал министра, с внушительной кипой бумаг и устными докладами. Г-н Фуше первым делом затребовал отчет Сореля и несколько удивился, что таковой отсутствует.
- В чем же дело? – спросил он помощника.
Мелашё не мог ответить ничего вразумительного. «Но, - словно это могло служить объяснением или оправданием, - есть одно срочное письмо от…»
Министр вскрыл двойной конверт. На лице его, по обыкновению, не отразилось никаких чувств, пока он читал послание, написанное хорошо ему знакомым почерком. Потом обратился к помощнику:
- Он был здесь?
- Да, но вы были в Тюильри в этот час, и тогда он написал это... Что-то очень важное, патрон? – осмелился спросить Мелашё.
- Пожалуй, - был ответ. – Немедленно разыщите Сореля и отправьте его ко мне. Я не уеду, пока он не явится.
- Войдите. Закройте дверь. Сядьте, господин Сорель.
С минуту министр пристально изучал маленького секретаря, еще более бледного от волнений последних дней и бессонницы.
- Вы начали неплохо, весьма неплохо, - заговорил он. – Мне даже кажется, что ваши способности превосходят мои ожидания. Итак, я жду вашего доклада. Что еще вам удалось выяснить?
Жюльен молчал несколько минут, но потом, не выдержав, все рассказал. Даже о 100 тысячах и том, что ему готовы заплатить, сколько он скажет. <...> Министр слушал его хладнокровно, точно не замечая смятения и слез Жюльена. Он даже не изобразил приличествующего должностному лицу притворного негодования. Тон его вместо начальственного сделался деловым:
- Такой оборот дела меня устраивает. Вы подтвердили мои догадки, господин Сорель. Это хорошо, очень хорошо… - Некоторое время он раздумывал. - Вы сделаете вид, господин Сорель, что согласны на предложение Чекьянири. Но будете сообщать мне обо всем, что услышите разузнаете или заметите. Возьмите деньги, которые вам предлагают, – все стоит денег, и ваши труды тоже... Если тут есть заговор, с вашей помощью мы их всех поймаем в одну сеть. Тогда вы заслужите особую благодарность императора, титул или орден… - Тут министру опять вспомнилось письмо Барера, заклинавшего не дать Жюльену погибнуть и не впутывать его в опасные интриги. Такая горячность и забота были за пределами понимания расчетливого Фуше, но все же он добавил: - Будьте осторожны – это я говорю вам в интересах дела, но… вы еще молоды, и я вам желаю прожить долгую жизнь, в почете и уважении… и в достатке. А сейчас, господин Сорель, не откладывая и не встречаясь с вашим начальником, отправляйтесь в Бри-сюр-Марн и передайте министру внешних сношений письмо. Подождите в канцелярии, пока Мелашё даст все распоряжения.
Сорель, терзаемый своим тщеславием, возомнил, что сумеет справиться и с полицейской машиной, и с заговорщиками, и потребовал у Чекьянири не 100 тысяч, а миллион. Итальянец как будто согласился. В романе появляется новое действующее лицо - дама, одна из организаторов заговора.
Дама (А.) - "Монте-Кристо", некогда была любовницей Бонапарта и была выдворена тем же Бонапартом из Франции. Дочь ее (имя ее тоже начинается на "А") служит у Фуше (компаньонка дочери). Дама А. лелеет мечту о мести, почему и поддерживает заговор Чекьянири. Чтобы верней добиться согласия Сореля, она его очаровывает. ББ, который случайно их наблюдает, решается разузнать, что за игру ведут заговорщики, знакомится с А., они вместе проводят ночь у Мео и уговариваются о новом свидании, между тем окольными путями разузнав друг о друге: А. - что ББ осведомитель Фуше, ББ - что А. затаила давнюю обиду на Бонапарта и нелегально находится в Париже.
Барер только-только добрался до своей квартиры в четвертом этаже, когда за ним явились из министерства полиции.
- Передайте господину министру, что я непременно буду у него – после полудня, - пообещал он. – Я составляю отчет. – И с тем выпроводил посыльного.
Больше всего ему хотелось спать, но встреча с Жюльеном и разговор взволновали его едва ли не больше, чем минувшая ночь, а холодная вода окончательно прогнала дремоту. Он сел к столу, завернувшись в халат, просмотрел свежую почту – одно письмо с четким штемпелем заставило его поморщиться – отодвинул от себя бумаги и вернулся мыслями к тому, что его беспокоило.
Для него было совершенно очевидно, что заговор существует, что Чекьянири (будем называть его этим именем) с сообщниками взялись за дело всерьез и развязка близка. Для чего они вызвали из Италии эту женщину, какая роль ей отведена, - на этот вопрос он пока не мог ответить. Лишь затем, чтобы вскружить голову бедному Сорелю и добиться от него слепого повиновения? Скорее нет, ее роль, должно быть, значительней. И – что ею движет? Что заставляет рисковать – азарт, разогревающий ее чувственность, или… ненависть и любовь? Но к кому? Неужели…
Барер отдавал себе отчет в том, что, если его подозрения и догадки справедливы, заговор может иметь последствия колоссальные – для Франции и для Европы. А для него самого?
- Теперь поздно, - вслух произнес он. – Это нужно было сделать тогда, десять лет назад… Теперь вместо него – только Бурбоны…
И Фуше это понимает так же хорошо, как и он сам. В их интересах помешать успеху заговора. И, значит, он должен сказать министру: «Площадь Бастилии, пятый особняк по левую руку, инициалы А.Б.К.», - и все будет кончено в тот же день...
А Жюльен? Заговорщики сочтут доносчиком его, и полиция глазом не успеет моргнуть, как его столкнут ночью в Сену. Барер опустил голову на руки. «Какое мне до этого дело? – в сотый раз спросил себя. – Пусть сам распоряжается своей судьбой. Разве я виноват?.. И ТОГДА – разве Я был виноват?..»
Тишина становилась невыносимой. Он поднялся и толкнул оконную раму. Обыденный шум улицы, голоса внизу и по-осеннему мягкий солнечный свет понемногу вернули ему равновесие.
Нет, Фуше не получит всех сведений до поры до времени. Сказаться больным и выиграть время? Но если всеведущему министру уже что-нибудь известно – известно все, - и он примет меры?.. Может быть, сейчас, в эти минуты… К тому же Барер предвидел, что его расходы существенно возрастут; придется, следовательно, явиться с отчетом.
Он стал торопливо одеваться, хотя времени до полудня оставалось предостаточно.
Перед тем как отправиться на улицу Анжу, Барер написал короткое письмо: адресовано оно было кузену Эктору и содержало просьбу продать часть его библиотеки, а если нет выхода, то и всю. Жюльен, видимо, приятно заблуждался на счет его настоящего финансового положения.
Министр полиции был не вполне точен, сказав в одной частной беседе, что он – математик и следует фактам, а не своей интуиции. По крайней мере, именно интуиция ему твердила, что вызывающая отписка Сореля скрывает нечто важное. Неужели секретарь настолько наивен, что рассчитывает справиться с делом помимо него? Или он задумал лавировать между полицией и заговорщиками и собирать дань с той и с другой стороны? Это более вероятно. Однако, имея с Сорелем разговор в конце прошлой недели и вняв странному письму Барера, он приставил к секретарю одного из шпионов, и проверить отчет Жюльена не составляло никакого труда, так же, как выбить из него признание в случае необходимости. Особо задерживаться на этом смысла нет. Гораздо больше интересовал Фуше общий механизм заговора. Тот самый Уврар, чью кандидатуру в качестве посредника в Голландии отверг Талейран, докладывал министру полиции о беспорядочных скачкАх акций на лондонской бирже – верный признак того, что уже циркулируют какие-то слухи о близких переменах политической погоды. Но откуда они исходят, от кого? К вечной угрозе «золота коварного Альбиона» Фуше привык со времен Революции и не принимал ее всерьез, но если на сей раз общая ненависть действительно объединила непримиримое – республиканцев и англичан? Общая ненависть, общий страх сплачивает. Кому-кому, а ему это известно.
Как и Талейран и герцогиня Курляндская, как и Барер, Фуше взвешивал, какой исход заговора принесет ему больше выгоды – или меньше потерь. В отличие от Барера, он не рассуждал сам с собой, что следовало делать «тогда»: всякие «если бы» и запоздалые сожаления были чужды министру полиции. Он думал о настоящем и о будущем. А настоящее таково, что в случае уничтожения одного человека изменится не только лицо Империи. Регентство или опекунский совет при малолетнем Римском короле он даже не рассматривал как вариант. Республика? За эти полтора десятка лет Франция откатилась назад еще дальше, чем находилась в 1789 году. Все эти Бертье, Мюраты, Люсьены, Жозефы, развращенные сыплющимися на них титулами и престолами… И сам он – готов ли он сменить расшитый мундир министра на демократичный сюртук с трехцветным поясом и именоваться вновь «гражданином Фуше»? Положим, это он не считал для себя немыслимой жертвой, но – есть и другая сторона дела: земли и деньги. И на защиту своей собственности, приобретенной с 1794 года, встанут все – Уврар и Левен, князь Беневентский и он, Фуше.
Да и если на миг предположить возврат к республиканскому строю – исчезновение императора сорвет плотину давно сдерживаемой ненависти всей Европы. Последнее прирейнское княжество поспешит взять реванш, и Франция очутится в огненном кольце пострашней 93-го.
Если будет восстановлена на троне династия Бурбонов – а такая перспектива была в глазах трезвого Фуше более реальной, чем призрачная Республика, - шансов на дипломатическое решение европейских вопросов больше. Но, не обманываясь на счет ума и способностей графа Прованского и его брата, в скором будущем он предвидел и внутренний, и внешний кризис. Они первым делом поставят вопрос о реституциях, а чтобы облегчить себе задачу, поступят согласно вантозским декретам, только наоборот. Имущество «цареубийц» и наиболее ярых приверженцев Наполеона будет передано «их законным владельцам», а сами они… Епископы, доживающие свои век по глухим углам, выползут на свет и потребуют восстановления прежних епархий, а тысячи рабочих, занятых сейчас на военных мануфактурах, вышвырнут вон подыхать с голоду вместе с их семьями. Наступит катастрофа.
И – даже если несмотря на чванливые и угрожающие заявления изгнанных принцев, они сохранят толику здравомыслия, чтобы учитывать произошедшие перемены и считаться с ними, - министр полиции не мог всецело полагаться на свой авторитет и приобретенное влияние. Он наверняка будет одной из первых жертв «белого террора».
Во всех этих размышлениях не было того, что обычно называют страхом, Фуше лишь просчитывал варианты, не впадая в панику, взвешивал, прикидывал.
продолжение в комментариях
Для букетов и помидоров
Однако: поелику не все соавторы давали согласие на открытую публикацию,
поелику общего редактирования текст так и не дождался, а сейчас править без согласования никак нельзя, а править нужно, причем жестко,
- мы и договорились обнародовать лишь то, за что несем персональную ответственность. Эпизоды с участием ББ, ФушеЕВ, Талейрана, Рикардо, а также настоящих калабрийских разбойников следуют ниже (авторские права! :yes: ) Общая сюжетная линия - в кратких пересказах.
И еще: этот сюжет не имеет отношения к Здесь и к генеральной линии Шарантончика, и котируется лишь как литературная игра с элементами пародии (или наоборот?..).
- А секретарю-то Фуше Талейран платит...
- Да вы что?! Не может этого быть!
- Стал бы я врать! Знаю из надежного источника. Каждый раз, как появляется в доме нашего любезного герцога, так и узнает что-нибудь новенькое... Весьма полезно, надо думать, иметь "своего" в доме министра полиции... Особенно, когда у тебя рыльце в пушку.
- Нет, нет, это глупости! Не может же г-н Фуше не знать, что у него, прямо под носом, шпион!
- Кто знает, кто знает... Он теперь так занят, а г-н Талейран своего не упустит, уж будьте уверены!
- Да, да, а физиономия этого секретаря мне всегда не нравилась!
- Тише, господа, все это только между нами!
- Разумеется!
… Доклад Мелошё вызвал у его превосходительства герцога Отрантского улыбку. То есть подобие улыбки, которое мог разглядеть лишь давний сотрудник. А улыбнулся министр, потому что предвкушал, как при встрече с министром иностранных дел невзначай намекнет ему, что его шпион, этот Леруа – способный, впрочем, молодой человек, - допускает неосторожность, и уже во всех кофейнях о нем судачат… Да, и министр полиции дружески посоветует министру иностранных дел вести игру изящнее. Чтоб это не так бросалось в глаза посторонним.
Однако, поразмыслив, министр полиции снова заглянул в доклад. Кто там был? Ромигьер, Флери и один из адъютантов… Забавно. Флери, конечно, знает осведомителя в лицо – и не было ли все это сказано с умыслом, с расчетом на то, чтобы Мелошё включил эту болтовню в свой доклад, а он, министр, ее прочел нынче утром? Но с какой целью? Чтобы понаблюдать стычку двух старых игроков? Ну, это чересчур наивно. Значит, чтобы удалить Леруа (который уже столько раз был перевербован и, вероятно, сам не знает, на кого же он работает). А дальше? Внедрить кого-то вместо него…
Герцог Отрантский прошелся по кабинету, потирая руки от удовольствия. Затем вызвал Мелошё:
- Подготовьте приказ об увольнении Карду.
Карду - безобиднейший человек, один из секретарей, - носа не высовывал из-за бумаг и не мог быть никем подкуплен по той простой причине, что был чрезвычайно глуп. Такая жертва не казалась министру тяжелой. Простившись с ним, со всеми формальностями, он сможет понаблюдать, какая же мышь устремится в гостеприимно распахнутую мышеловку.
<...>
«Это становится интересно», - подумал Фуше, прочитав пятое послание, полученное Мелошё. Словно боясь, что этого окажется недостаточно, проситель, подписавшийся Арриго, направил с вечерней почтой еще одно письмо – герцогу Отрантскому лично. Знающий, скромный и честный, столь скромный и честный, что готов трудиться даром, пока не убедит министра и министерство в своей незаменимости… Хм. Так который же?
В маленькой приемной, отделенной от кабинета плотной шторой, послышались шаги, и тут же появился Мелашё с докладом. Поколебавшись доли секунды, министр наклонил голову:
- Пригласите его войти.
Мелашё пропустил посетителя в кабинет, задержав на нем немного удивленный взгляд, но не обнаружил ничего такого, что объясняло бы высокую честь, оказываемую министром этому человеку, и удалился, тщательно закрыв за собой двери.
Министр прохладно, но отменно любезно приветствовал посетителя. Дождавшись, когда тот погрузится в просторное кресло, он тоже опустился на свой прямой жесткий стул с высокой спинкой.
- Весьма кстати, что вы живете все там же, на улице Университета. Иначе пришлось бы разыскивать ваш новый адрес, - начал министр тоном, в каком говорят люди, желающие немного пошутить.
Вечерний посетитель выглядел ровесником министра – и полной его противоположностью. Герцог Отрантский казался почти прозрачным, мундир с дорогими позументами еще сильней подчеркивал его бесцветность; посетителя, несмотря на нездоровую парижскую бледность, отличали яркие, даже резкие краски – темные вьющиеся волосы, черные брови и почти черные глаза. Герцог Отрантский говорил сухо и монотонно; в интонации посетителя прозвучало, хоть и сдержанно, эхо пылкой южной речи:
- Ваши агенты без труда нашли бы мой адрес в любом случае. Что вам нужно, Фуше?
Это было высказано как требование – нетерпеливое требование приговариваемого, который понимает, что, каков бы ни был вердикт, ему не избежать своей участи, и желающего только поскорей выбраться из неопределенности, - но министра, по всей видимости, это ничуть не задело и не тронуло. К тому же он не собирался ходить вокруг и около.
- Мне снова нужно ваше знание итальянского.
В кабинете было сумрачно, а посетитель сидел спиной к окну. Благодаря этому министр не мог разглядеть, как недобро вспыхнули глаза собеседника и по губам пробежала нервная судорога. Впрочем, он тут же взял себя в руки, немного откинулся в кресле назад, заложил ногу на ногу и приготовился слушать.
- Вы помните первый кабинет министров? Камбасерес, Рейнар, Лаплас…
- Бертье, Бурдон де Ватри… - подхватил посетитель. - Из всего министерства удержались лишь Маре и Годен. И вы, разумеется. Что еще я должен вспомнить?
- Камбасерес… Он пробыл министром ровно полтора месяца, 25 декабря его сменил Абриаль. Куда подались его сотрудники – точней, его креатуры?
- Вам это должно быть известно лучше, чем мне. Я никогда не был близок с Камбасересом, тем более после Брюмера.
Министр полиции не выказывал нетерпения.
- Я поставлю вопрос иначе: кто-нибудь из его окружения был знаком с Черакки… или другими – Антонио Ранца… Джанни… Вам не приходит на память фамилия Чекьянири?
Посетитель отвел глаза, разглядывая свою шляпу, которую положил на маленький столик возле кресла. Некоторое время он молчал, вспоминая или делая вид, что старается вспомнить.
- Чиконьяра. Леопольдо Чиконьяра – это имя мне знакомо. Но только по разговорам.
- Он был… - Фуше поощрил собеседника к продолжению.
- Послом Цезальпинской республики. Больше я ничего не знаю – кроме того, что известно всем и каждому из газет.
Министра, казалось, вполне удовлетворяли и столь сжатые ответы.
- Моя просьба, - начал он вновь после небольшой паузы, - состоит в том, чтобы вы познакомились с человеком, называющим себя Чекьянири, выяснили его настоящее имя, его прошлое и его теперешние планы.
Посетитель молчал, и это молчание министр полиции совершенно правильно истолковал как согласие. Или не согласие, а подчинение неизбежному, хотя для министра разница значения не имела.
- Меня интересует также некий Арриго Ганьон. Он работал под началом Дарю и, кажется, участвовал в военных кампаниях.
Министр полиции придвинул к себе чековую книжку, обмакнул перо в чернильницу и вывел несколько слов. Поднявшись с места одновременно с посетителем, он протянул ему зажатый двумя пальцами листок. Потом тронул колокольчик.
- Мелашё, проводите…
Посетитель быстрым движением сунул чек во внутренний карман сюртука, поглубже, взял шляпу и отвесил короткий поклон министру.
Министр предполагал, что посетитель выйдет тем же ходом, что и пришел, через маленькую приемную, однако исполнительный Мелашё отчего-то заторопился и распахнул перед ним дверь, ведущую в канцелярию. К счастью, час был уже поздний, канцелярия опустела, лишь одинокая фигурка в дальнем углу приподнялась со стула – бывший секретарь де Ла Моля принес свой труд в надежде на 70 франков в месяц…
Посетитель, хотя был занят собственными мыслями, вскинул на него глаза и с минуту не мог отвести взгляд. Потом, словно очнувшись, проследовал дальше за Мелашё, указывавшим ему дорогу в большом особняке герцога Отрантского.
Пояснения
Фуше получает сведения о том, что в его ведомство пытается пробраться шпион, и старается вычислить его среди пятерых персонажей, подавших прошение о приеме на службу. Один из подозреваемых (и даже подозреваемый номер один) – итальянец Л.Чекьянири.
Поскольку мы использовали - и честно об этом предупреждали – непроверенные, недоказанные и, более того, уже успешно опровергнутые, но живучие исторические сплетни и слухи, из-за их колоритности и возможности закрутить интригу, в рОмане ББ является негласным осведомителем Фуше.
«Мне снова нужно ваше знание итальянского» - Фуше намекает на участие ББ в раскрытии заговора Черакки, Арена, Демервиля и Топино-Лебрена. А вот заговор действительно имел место быть в ноябре 1800 года и направлен был против Бонапарта, тогда еще первого консула.
Незнакомец поднял глаза от страницы и чуть улыбнулся, как если бы обращение показалось ему забавным.
- Сразу видно, сударь, что вы не живете постоянно в Париже, - отозвался он; впрочем, если тут и была насмешка, то очень мягкая. – Вы обращаете на себя внимание своим акцентом, своим видом, своим поведением – и удивляетесь, что вас замечают в толпе… - Незнакомец поднялся с места. – Действительно, вы были в кафе Демар, но то, что мы здесь столкнулись, - чистой воды совпадение… С кем имею честь?
<...>
Незнакомец рассмеялся, правда, сдержанно.
- Увы, мне не довелось побывать в Италии, сударь. Ни разу, хотя это страна, куда бы мне хотелось попасть однажды. Но я живу здесь, почти безвыездно, больше двадцати лет, и… Как вам сказать? В Париже приходится быть парижанином. – Словно спохватившись и извиняясь за свою рассеянность, он отвесил легкий поклон. – Бертран Барер, к вашим услугам.
Свернутым в трубку журналом, который держал в руке, Барер сделал жест вперед, приглашая итальянца пройтись по аллее.
- Вы не верите в совпадения, - заговорил он, пройдя рядом с Чекьянири несколько шагов, - А между тем они бывают… порой весьма странные. Человеческий ум отторгает то, чему не может найти объяснения. Впрочем, - он взглянул на собеседника, - верьте или не верьте, но всякий неаполитанец, оказавшийся в Риме или Милане, чувствует себя так же, как покинувший свои родные горы гасконец – в Париже или Реймсе, а уроженец Гранады – в Кастилии. Это – совпадение или нет?.. – и, не дожидаясь ответа, продолжал: - Когда появляется долгожданный досуг, - к сожалению, при этом теряешь многое другое, - поневоле начинаешь больше размышлять и наблюдать. Досуг у меня есть… - Барер легким движением поддержал спутника за локоть, предупреждая столкновение с шедшим навстречу им расклейщиком афиш, и закончил: - Если вы не верите в случайности, то, должно быть, верите в судьбу?
<...>
При имени Камбасереса лицо Барера приняло вежливо-удивленное выражение.
- Вот как?.. – протянул он. – Вы служили в его министерстве?.. Я мало знаком с ним, и… даже не знаю, сожалеть об этом или радоваться. У него, как говорят, лучший стол в Париже, но беседам за этим столом ощутимо не хватает соли… Не беспокойтесь, синьор Чекьянири, - Барер вдруг перешел на родной язык итальянца, выговаривая слова почти без акцента, с какими-то смешанными оттенками иронии и уважения, - вашей тайне я не угрожаю, потому что мне предначертано судьбой в полдень явиться в редакцию этого издания, - он указал на журнал. – Надеюсь, вы извините некоторое любопытство и непрошеную беседу человеку, вынужденному заниматься литературой и не слишком избалованному интересными человеческими типами. Но, прошу вас, не требуйте от меня изменить моему любимому кафе Демар и этому месту прогулок – только ради того, чтобы доказать вам беспочвенность ваших подозрений!.. – На несколько секунд он задержал пристальный взгляд на лице итальянца и тут же, как ни в чем ни бывало, вежливо раскланялся и направился в калитке сада, ведущей на набережную.
В толпе, ставшей уже многолюдной, послышался нетрезвый голос. «Ну?! Слышали?!..» – обратился к зрителям оратор, в котором можно было узнать Жака, несколько дней тому назад ломившегося в особняк герцога Отрантского и требовавшего места. Покачиваясь на ногах, он держался за ствол чахлого вяза, достал из-за пазухи засаленный фригийский колпак и пытался водрузить на голову.
Полицейский, теперь твердо уверенный, что следует делать, выхватил свисток и залился отчаянной трелью, вызывая подкрепление. Толпа тотчас стала рассыпаться; кого-то схватили, кого-то опрокинули; крики возмущения, испуганные женские возгласы… Жюльен потерял из виду и элегантную незнакомку, и своего обидчика; вынужденный отступать, чтобы не быть сбитым с ног, он толкнул нечаянно г-на в коричневом сюртуке.
- О, сударь, простите! Я... Не хотел. Эта суета... - выпалил он.
Г-н извинился тоже, но, едва Жюльен поднял на него глаза, почему-то побледнел, точно ему вдруг сделалось дурно.
- Нет, нет, ничего, - ответил он на участливо-испуганный вопрос юноши, – Пустяки… Сегодня слишком жарко…
Переполох вокруг театрика разогнал беспечных гуляющих. Незнакомец опустился на свободную скамью.
<...>
- Благодарю вас… Скажите… Два дня назад вы не были в канцелярии министра полиции? Я могу ошибаться, простите великодушно, я сам не уверен, что видел там именно вас, но… Есть свойства нашей памяти, которые нам не подвластны…
<...> Думаю, раньше мы действительно не встречались. Мое имя Барер. Бертран Барер, хотя это вам наверняка ничего не скажет… Я был в тот вечер у г-на Фуше… Он ищет нового секретаря, не так ли? И вы – вы были у него как раз по этому делу?
- Да, я приносил ему выполненную испытательную работу. И... Я получил место.
Барер снова помолчал.
- И что же, - начал он, - у вас нет выбора? Сударь, вы… Как ваше имя, могу я узнать?.. – продолжал он тихо, но взволнованно, желая убедить. - Г-н Сорель, я имею некоторое право сказать то, что скажу, потому что знаю нынешнего министра полиции со времен Конвента – со времен его проконсульства в Невере и потом в Лионе… Это не человек, это машина. Он выжмет вас, как губку: ваши знания, ваши мысли, ваш характер… Каплю за каплей… - Он остановился, переводя дыхание. - Вам теперь поздно отказываться от этого места?. <...> Что ж… Может быть, вам повезет больше… чем другим… - он посмотрел на свои часы. – Г-н Сорель… я, кажется, весьма смутил вас и даже напугал… это трудно объяснить, и я даже не стану пытаться… По крайней мере, сейчас. Но позвольте мне нарушить последовательно ВСЕ правила приличия, до конца, и не откажитесь составить мне компанию и выпить кофе. Это недалеко, кафе «Демар».
<...>
- Что касается родословной герцога Отрантского, она насчитывает всего несколько месяцев, тут вам не придется трудиться… Есть и другие преимущества. Жозеф Фуше – старший сын министра полиции, кстати, его второе имя Либерт, Жозеф-Либерт, - он, конечно, совсем не то, что граф Норбер. Да и мадемуазель Аделаида, сколько я знаю, доброе и кроткое существо… Но сотрудники министерства полиции выполняют еще другие поручения, связанные… связанные с… - по-видимому, он так и не нашел выразительного определения, - одним словом, поручения неофициальные… и не всегда… согласующиеся с законом и нравственностью. Это не секрет. Если вам придется делать что-либо, что противоречит вашей… совести?
<...>
- У него трое сыновей и дочь. Но, пожалуй, между его министерским кабинетом и его семьей расстояние больше, чем если б они находились за несколько десятков миль одно от другого… А поручения – выведывать, разузнавать, следить, провоцировать, доносить… Может быть, - тут он заглянул в глаза Жюльена, как будто читая его мысли, - может быть, это и не самое худшее. Но ответственность всегда будет падать на вас, на вашу голову, а не на голову вашего хозяина. Неверный шаг, огласка, срыв какой-нибудь интриги – расплачиваться будете вы, по всей строгости.
<...>
- Аделаида Фуше? – переспросил Барер немного удивленно. – Ей шестнадцать лет, у нее фантастическое приданное, но она, кажется, предпочитает оставаться с отцом. И, возможно, поступает правильно, а он, в свою очередь, предоставляет ей свободу выбора, поскольку его заботит только ее счастье… Если вы хотите на ней жениться, - чуть насмешливо сказал он, - то вам придется предпринять длительную осаду по всем правилам военного искусства.
Барер отвел взгляд, потом невесело, натянуто рассмеялся.
– Вот, г-н Сорель, вы не можете пожаловаться на отсутствие предостережений, но… вижу, что вы намерены идти по этой дороге… прямо в лапы к Минотавру, и остается лишь надеяться, что вам удастся удержать спасительную нить, - он поднялся из-за столика.
Когда они вышли из кафе, Барер стал прощаться.
- Простите меня, г-н Сорель, и, ради бога, не думайте, что… Впрочем, нет: думайте, что это вы оказали мне нынче важную услугу. И окажете еще бОльшую, если… Если вы окажетесь в затруднении – быть может, я смогу быть вам чем-то полезен… Мой адрес – улица Университета, 8, в четвертом этаже.
Он поклонился – учтиво, без снисходительности, которая бы оправдывалась хотя б разницей в возрасте, и вскоре исчез в конце улицы Бак.
- Ах, вот как… И вы действительно не догадываетесь, какого рода «шутка» это может быть?.. – Жюльен залился жгучим румянцем, и Барер принял это за утвердительный ответ. – Не только молодых девушек в Париже подстерегают искушения и непристойные предложения. И если дело в этом, то… Продавали себя и гораздо дешевле, - он усмехнулся горько, но цинизм его казался вымученным. – Не могу давать вам совет… Но… я не очень верю – меня смущает такая сумма ради удовлетворения чьей-то прихоти. Вас могут легко обмануть, воспользоваться… вашими услугами и оставить ни с чем. Ведь такой, с позволения сказать, договор, не заверишь в нотариальной конторе…
Жюльен молча смотрел на г-на Барера и на его красный жилет.
- Однако послушайте, г-н Сорель: речь может идти и вовсе о другом. От вас могут потребовать похитить какие-нибудь документы… войти к кому-нибудь в доверие… или… даже не решусь предполагать всего… Вы знаете, в чем подозревает итальянца Фуше?
Юноша отрицательно помотал головой.
- Он считает, что Чекьянири – кстати, его настоящая фамилия Чиконьяра, теперь я почти уверен, потому что получил письмо из Рима, - связан с тайным неоякобинским обществом. Вам известно о покушении на императора несколько лет назад? (Наверное, Жюльен вспомнил папку под грифом «Сен-Никез») Хотя вряд ли, вы были тогда совсем юным. Руководителей, конечно, схватили и казнили, - голос у Барера чуть дрогнул, - но кое-кому удалось бежать, кое-кто отделался ссылкой… То, что Франция навязывает свою волю и новых правителей апеннинским государствам, унижение папы римского все больше озлобляют итальянцев, и достаточно искры, упавшей в эту пороховую бочку, чтоб вспыхнул большой пожар… «Шутка» может оказаться очень и очень серьезной… и вас могут вовлечь в заговор. Это объяснение мне кажется вполне возможным.
- Вы… Вы думаете, что речь идет о заговоре? - ужаснулся молодой честолюбец. Воздушные замки начали рушиться. Он совсем позабыл о времени, но собеседник взглянул на часы.
- Вам пора быть в министерстве, г-н Сорель. Не стоит вызывать неудовольствие или подозрения вашего патрона… - они вместе вышли на улицу, и Барер вернулся к разговору: - Если вам хотят поручить какую-то роль в заговоре, в случае провала вас же первого выдадут властям. Если в вас заподозрят агента Фуше, заговорщики не остановятся перед тем, чтобы убрать вас с дороги…
Сорель вздрогнул и побледнел.
- Вы ни слова еще не говорили обо всем об этом Фуше?
- Н-нет…
Барер раздумывал несколько минут.
- Пожалуй что, и не говорите пока. Я увижусь с ним и постараюсь выяснить, что ему уже известно. – Тут он остановился, повернувшись к Жюльену. – Прошу вас, не соглашайтесь ни на что опрометчиво. Постарайтесь побольше выведать у Чекьянири о том, что вам предстоит делать, чего от вас хотят. Торгуйтесь, но не слишком дерзко. Попросите какой-нибудь залог. Кажитесь недалеким и корыстным… Поймите, Жюльен: речь не о ста тысячах, а о вашей жизни.
Последние слова были произнесены с неожиданной силой, почти со страстью. Но Барер словно сам устыдился своей вспышки.
- Не повторяйте чужие ошибки, - сказал он. – Кроме возможности стать богатым и независимым, эта игра скоро начинает затягивать еще и морально. Вы станете испытывать удовольствие от риска, упиваться своей значимостью, причастностью к тайнам большой политики – и перестанете смотреть под ноги. А оступиться на этом поприще так легко. И уже не выбраться… Приходите ко мне на квартиру, там можно говорить, не опасаясь чужих ушей. Я буду вас ждать, и мы подумаем, что же делать дальше.
Он немного поколебался и протянул руку Жюльену. Тот пожал ее, немного смущенно, и они разошлись.
Пояснения
Да, по поводу Стендаля. Соавтор воспользовался именами и частично характерами и обстоятельствами персонажей Стендаля. Задумка, мне вполне симпатичная.
По поводу участливости. Видите ли, поскольку основная нагрузка "партии ББ" выпала на мою долю (Л., хотя товарищ Э.П. зря отрицает свое участие - у меня несколько виртуальных свидетелей, готовых подтвердить, что в большинстве эпизодов я запрашивала его корректировку поведения персонажа), мне хотелось прочнее связать настоящее действие с прошлым - сама по себе эпоха Первой империи мне не так уж интересна. И, коль так, у ББ есть свои воспоминания, ощущения вины, и проч., и проч.
Это не считая того, что персонажей всегда приходится стягивать одной веревкой - иначе сюжета не будет ).
Мелашё ждал министра, с внушительной кипой бумаг и устными докладами. Г-н Фуше первым делом затребовал отчет Сореля и несколько удивился, что таковой отсутствует.
- В чем же дело? – спросил он помощника.
Мелашё не мог ответить ничего вразумительного. «Но, - словно это могло служить объяснением или оправданием, - есть одно срочное письмо от…»
Министр вскрыл двойной конверт. На лице его, по обыкновению, не отразилось никаких чувств, пока он читал послание, написанное хорошо ему знакомым почерком. Потом обратился к помощнику:
- Он был здесь?
- Да, но вы были в Тюильри в этот час, и тогда он написал это... Что-то очень важное, патрон? – осмелился спросить Мелашё.
- Пожалуй, - был ответ. – Немедленно разыщите Сореля и отправьте его ко мне. Я не уеду, пока он не явится.
- Войдите. Закройте дверь. Сядьте, господин Сорель.
С минуту министр пристально изучал маленького секретаря, еще более бледного от волнений последних дней и бессонницы.
- Вы начали неплохо, весьма неплохо, - заговорил он. – Мне даже кажется, что ваши способности превосходят мои ожидания. Итак, я жду вашего доклада. Что еще вам удалось выяснить?
Жюльен молчал несколько минут, но потом, не выдержав, все рассказал. Даже о 100 тысячах и том, что ему готовы заплатить, сколько он скажет. <...> Министр слушал его хладнокровно, точно не замечая смятения и слез Жюльена. Он даже не изобразил приличествующего должностному лицу притворного негодования. Тон его вместо начальственного сделался деловым:
- Такой оборот дела меня устраивает. Вы подтвердили мои догадки, господин Сорель. Это хорошо, очень хорошо… - Некоторое время он раздумывал. - Вы сделаете вид, господин Сорель, что согласны на предложение Чекьянири. Но будете сообщать мне обо всем, что услышите разузнаете или заметите. Возьмите деньги, которые вам предлагают, – все стоит денег, и ваши труды тоже... Если тут есть заговор, с вашей помощью мы их всех поймаем в одну сеть. Тогда вы заслужите особую благодарность императора, титул или орден… - Тут министру опять вспомнилось письмо Барера, заклинавшего не дать Жюльену погибнуть и не впутывать его в опасные интриги. Такая горячность и забота были за пределами понимания расчетливого Фуше, но все же он добавил: - Будьте осторожны – это я говорю вам в интересах дела, но… вы еще молоды, и я вам желаю прожить долгую жизнь, в почете и уважении… и в достатке. А сейчас, господин Сорель, не откладывая и не встречаясь с вашим начальником, отправляйтесь в Бри-сюр-Марн и передайте министру внешних сношений письмо. Подождите в канцелярии, пока Мелашё даст все распоряжения.
Сорель, терзаемый своим тщеславием, возомнил, что сумеет справиться и с полицейской машиной, и с заговорщиками, и потребовал у Чекьянири не 100 тысяч, а миллион. Итальянец как будто согласился. В романе появляется новое действующее лицо - дама, одна из организаторов заговора.
Дама (А.) - "Монте-Кристо", некогда была любовницей Бонапарта и была выдворена тем же Бонапартом из Франции. Дочь ее (имя ее тоже начинается на "А") служит у Фуше (компаньонка дочери). Дама А. лелеет мечту о мести, почему и поддерживает заговор Чекьянири. Чтобы верней добиться согласия Сореля, она его очаровывает. ББ, который случайно их наблюдает, решается разузнать, что за игру ведут заговорщики, знакомится с А., они вместе проводят ночь у Мео и уговариваются о новом свидании, между тем окольными путями разузнав друг о друге: А. - что ББ осведомитель Фуше, ББ - что А. затаила давнюю обиду на Бонапарта и нелегально находится в Париже.
Барер только-только добрался до своей квартиры в четвертом этаже, когда за ним явились из министерства полиции.
- Передайте господину министру, что я непременно буду у него – после полудня, - пообещал он. – Я составляю отчет. – И с тем выпроводил посыльного.
Больше всего ему хотелось спать, но встреча с Жюльеном и разговор взволновали его едва ли не больше, чем минувшая ночь, а холодная вода окончательно прогнала дремоту. Он сел к столу, завернувшись в халат, просмотрел свежую почту – одно письмо с четким штемпелем заставило его поморщиться – отодвинул от себя бумаги и вернулся мыслями к тому, что его беспокоило.
Для него было совершенно очевидно, что заговор существует, что Чекьянири (будем называть его этим именем) с сообщниками взялись за дело всерьез и развязка близка. Для чего они вызвали из Италии эту женщину, какая роль ей отведена, - на этот вопрос он пока не мог ответить. Лишь затем, чтобы вскружить голову бедному Сорелю и добиться от него слепого повиновения? Скорее нет, ее роль, должно быть, значительней. И – что ею движет? Что заставляет рисковать – азарт, разогревающий ее чувственность, или… ненависть и любовь? Но к кому? Неужели…
Барер отдавал себе отчет в том, что, если его подозрения и догадки справедливы, заговор может иметь последствия колоссальные – для Франции и для Европы. А для него самого?
- Теперь поздно, - вслух произнес он. – Это нужно было сделать тогда, десять лет назад… Теперь вместо него – только Бурбоны…
И Фуше это понимает так же хорошо, как и он сам. В их интересах помешать успеху заговора. И, значит, он должен сказать министру: «Площадь Бастилии, пятый особняк по левую руку, инициалы А.Б.К.», - и все будет кончено в тот же день...
А Жюльен? Заговорщики сочтут доносчиком его, и полиция глазом не успеет моргнуть, как его столкнут ночью в Сену. Барер опустил голову на руки. «Какое мне до этого дело? – в сотый раз спросил себя. – Пусть сам распоряжается своей судьбой. Разве я виноват?.. И ТОГДА – разве Я был виноват?..»
Тишина становилась невыносимой. Он поднялся и толкнул оконную раму. Обыденный шум улицы, голоса внизу и по-осеннему мягкий солнечный свет понемногу вернули ему равновесие.
Нет, Фуше не получит всех сведений до поры до времени. Сказаться больным и выиграть время? Но если всеведущему министру уже что-нибудь известно – известно все, - и он примет меры?.. Может быть, сейчас, в эти минуты… К тому же Барер предвидел, что его расходы существенно возрастут; придется, следовательно, явиться с отчетом.
Он стал торопливо одеваться, хотя времени до полудня оставалось предостаточно.
Перед тем как отправиться на улицу Анжу, Барер написал короткое письмо: адресовано оно было кузену Эктору и содержало просьбу продать часть его библиотеки, а если нет выхода, то и всю. Жюльен, видимо, приятно заблуждался на счет его настоящего финансового положения.
Министр полиции был не вполне точен, сказав в одной частной беседе, что он – математик и следует фактам, а не своей интуиции. По крайней мере, именно интуиция ему твердила, что вызывающая отписка Сореля скрывает нечто важное. Неужели секретарь настолько наивен, что рассчитывает справиться с делом помимо него? Или он задумал лавировать между полицией и заговорщиками и собирать дань с той и с другой стороны? Это более вероятно. Однако, имея с Сорелем разговор в конце прошлой недели и вняв странному письму Барера, он приставил к секретарю одного из шпионов, и проверить отчет Жюльена не составляло никакого труда, так же, как выбить из него признание в случае необходимости. Особо задерживаться на этом смысла нет. Гораздо больше интересовал Фуше общий механизм заговора. Тот самый Уврар, чью кандидатуру в качестве посредника в Голландии отверг Талейран, докладывал министру полиции о беспорядочных скачкАх акций на лондонской бирже – верный признак того, что уже циркулируют какие-то слухи о близких переменах политической погоды. Но откуда они исходят, от кого? К вечной угрозе «золота коварного Альбиона» Фуше привык со времен Революции и не принимал ее всерьез, но если на сей раз общая ненависть действительно объединила непримиримое – республиканцев и англичан? Общая ненависть, общий страх сплачивает. Кому-кому, а ему это известно.
Как и Талейран и герцогиня Курляндская, как и Барер, Фуше взвешивал, какой исход заговора принесет ему больше выгоды – или меньше потерь. В отличие от Барера, он не рассуждал сам с собой, что следовало делать «тогда»: всякие «если бы» и запоздалые сожаления были чужды министру полиции. Он думал о настоящем и о будущем. А настоящее таково, что в случае уничтожения одного человека изменится не только лицо Империи. Регентство или опекунский совет при малолетнем Римском короле он даже не рассматривал как вариант. Республика? За эти полтора десятка лет Франция откатилась назад еще дальше, чем находилась в 1789 году. Все эти Бертье, Мюраты, Люсьены, Жозефы, развращенные сыплющимися на них титулами и престолами… И сам он – готов ли он сменить расшитый мундир министра на демократичный сюртук с трехцветным поясом и именоваться вновь «гражданином Фуше»? Положим, это он не считал для себя немыслимой жертвой, но – есть и другая сторона дела: земли и деньги. И на защиту своей собственности, приобретенной с 1794 года, встанут все – Уврар и Левен, князь Беневентский и он, Фуше.
Да и если на миг предположить возврат к республиканскому строю – исчезновение императора сорвет плотину давно сдерживаемой ненависти всей Европы. Последнее прирейнское княжество поспешит взять реванш, и Франция очутится в огненном кольце пострашней 93-го.
Если будет восстановлена на троне династия Бурбонов – а такая перспектива была в глазах трезвого Фуше более реальной, чем призрачная Республика, - шансов на дипломатическое решение европейских вопросов больше. Но, не обманываясь на счет ума и способностей графа Прованского и его брата, в скором будущем он предвидел и внутренний, и внешний кризис. Они первым делом поставят вопрос о реституциях, а чтобы облегчить себе задачу, поступят согласно вантозским декретам, только наоборот. Имущество «цареубийц» и наиболее ярых приверженцев Наполеона будет передано «их законным владельцам», а сами они… Епископы, доживающие свои век по глухим углам, выползут на свет и потребуют восстановления прежних епархий, а тысячи рабочих, занятых сейчас на военных мануфактурах, вышвырнут вон подыхать с голоду вместе с их семьями. Наступит катастрофа.
И – даже если несмотря на чванливые и угрожающие заявления изгнанных принцев, они сохранят толику здравомыслия, чтобы учитывать произошедшие перемены и считаться с ними, - министр полиции не мог всецело полагаться на свой авторитет и приобретенное влияние. Он наверняка будет одной из первых жертв «белого террора».
Во всех этих размышлениях не было того, что обычно называют страхом, Фуше лишь просчитывал варианты, не впадая в панику, взвешивал, прикидывал.
продолжение в комментариях
Для букетов и помидоров
![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
no subject
Date: 2022-08-17 03:37 pm (UTC)…при беспощадном свете дня, не думать я уже не могу. Не думать о том, что же дальше.
За себя мне нечего бояться. Фуше – я не понимаю его до конца. Подчас его поступки необъяснимы. Он может сам выгородить заведомого мятежника или преступника, помочь тому вовремя сбежать. Правда, после вчерашнего нашего разговора одно его имя вызывает у меня приступы бессильной злости и презрения… Да, он, конечно, наладил слежку за мной. Поэтому я опасаюсь придти к тебе сразу. Но я найду способ.
Но к черту Фуше. Мне надо разобраться в том, что происходит со мной и что я должен делать.
Я знаю, что то, что нас теперь связало, - можно это называть страстью, или нежностью, или тоской и одиночеством, - не пустяк. Эти два дня и две ночи изменили нас обоих. Но в то же время (иногда я досадую на свою рефлексию и представляю, как бы она взбесила тебя, начни я рассуждения в твоем присутствии, но что поделать – так я устроен) – в то же время меняться поздно, и тебе, и мне. Я старше тебя – гораздо старше, наверное, лет на двадцать, и… может, когда-нибудь я тебе расскажу об этом – моей жене лет столько же, сколько тебе. Я увлекаюсь, хотя и редко, но все-таки уже в том возрасте, когда ищут постоянства. Мне тоже холодно в одиночестве и хочется просто теплого очага, просто руки в моей ладони, хочется быть кому-то нужным и кому-то отдавать свою нежность, которая осталась еще нерастраченной. Пылать в экстазе – я способен, но не так долго. А ты… Не знаю, но, кажется мне, тебе нужен постоянный накал страсти; как только она поутихнет, пусть даже перейдет в спокойное, ровное пламя, - я потеряю для тебя интерес. Может быть, я ошибаюсь, но пока я думаю так.
Но пусть даже я решусь на такой шаг – на короткую, на сколько хватит нас обоих, и бурную связь, меня ведь ничто не удерживает, никакие обязательства, никакие моральные препоны. Уедем – я люблю Италию, знаю ее язык и искусство, мечтал побывать там, хотя доныне моя мечта не исполнилась. Но передо мной встанет грубый и прозаический вопрос: на что мы будем жить? Не от хорошей жизни я беру чеки у Фуше. Когда-то наша семья была достаточно богата, но я имел глупость (и об этом, если ты пожелаешь, я могу тебе рассказать) от всего отказаться, и потом много лет пожинаю плоды своего революционного энтузиазма. Я живу только тем, что дает мне мое перо – статьями в журналах, книгами, переводами. Красный жилет в моем гардеробе, конечно, не единственный, но мои финансы постоянно на грани краха. Ты же любишь удовольствия, ты избалована, и ты, безусловно, достойна роскоши. Которую я тебе дать не состоянии.
Я не скрываю от себя и того, что ты меня пугаешь. И ведь я о тебе знаю в действительности не так много. Это Фуше владеет информацией и знает твою историю и даже историю твоих родителей и дедов и бабушек, а я… Но бог с ним, я не допытываюсь ни о чем, даже о том, за что ты хочешь отомстить, но меня пугает твоя порывистость, страстность без меры, непредсказуемость. Пугает… но и привлекает.
Я не старался тебя обольстить только ради определенной цели. Да, я выследил тебя после Оперы из-за Сореля – вряд ли ты сейчас об этом можешь знать, но узнаешь, если захочешь. Только, поверь, это не повод для ревности. Нет, не буду отрицать, что я к этому ребенку неравнодушен, но не так, как Чекьянири. Я понимаю, что Жюльен не ничтожество, конечно, он просто задавлен обстоятельствами, но в нем нет ничего необычного. Просто… просто мне не дает покоя одна давняя история. Она меня тревожит и колет мою совесть. Я возвращаю какой-то странный долг, принимая участие в этом мальчике.
no subject
Date: 2022-08-17 03:38 pm (UTC)Так вот, я не могу порадоваться за Жюльена и с легким сердцем оставить тебя. Ты мне доверилась, пусть в краткий миг слабости, но доверилась, и я не имею права тебя оставлять одну. Боюсь быть с тобой и хочу попробовать. Может же мне когда-нибудь улыбнуться счастье? Вдруг это тот самый случай?.. Смутно я понимаю, что разбудил твою душу нечаянно, тем, что увидел не просто красивое тело, а живого человека. Для меня это естественно в отношении к женщинам. Я не могу не дарить цветы, не потому, что «так полагается», а потому, что мне это нравится, я так хочу, я сам люблю все прекрасное… Я не презираю женщин, это правда. Но что, если я тебе нужен только как любовник? Только?.. А это может быть.
И еще одно. Пока это мне не приходит в голову, я ведь не могу знать, о чем думает Сорель, и лишь в общих чертах представляю, что он увлечен тобой. Забудет ли он через неделю об этой встрече? Или нет? Случай откроет ему правду? И что тогда? Мне не хочется делать ему больно, хотя в том, что я стал его счастливым соперником, нет моей вины, мне не хочется причинять ему боль. Что мне придется объяснять, как оправдываться?
Судьба императора меня в данный момент не волнует. Я хотел ему служить, предпринимал ряд попыток – мои услуги не приняли. Так что у меня есть и личная обида, хотя за это я мстить не буду и никогда не собирался. Но для меня не может не иметь значения, что произойдет во Франции. Фуше прав: если не станет императора, вернутся Бурбоны, и что будет со мной тогда – меня казнят или навеки изгонят с моей родины – одному богу ведомо. Это не главная мысль, которая сию минуту меня занимает, но забыть об этом я не могу.
Боюсь, ты меня переоцениваешь. Я не слишком решительный человек. Или, скажем так, не умею идти напролом, всегда пытаясь найти компромиссы.